Противоденствие - Томас Пинчон

Как раз в тот миг Лью вышел в поле, в Лодазале, Колорадо, болтал с Бёрком Воньхолмом, редактором «Еженедельных вестей Лодазаля» — авторитетной газеты поселка, что пока все еще мало чем отличался от желаемого начинания по застройке. Работа Воньхолма как раз и заключалась в том, чтобы заполнять пустые страницы фантомными историями, — в надежде, что читателей издалека они заинтригуют достаточно, чтобы приехать в гости, а то и обосноваться тут.

— Но покамест на самом деле у нас тут просто горняцкий поселок, который еще не построили.

— Серебро? Золото?

— Ну, руда во всяком случае... содержащая этот металлический элемент, который не совсем еще.

— Открыт?

— Может, открыт, но не вполне очищен?

— Полезен для?..

— Применения еще предстоит измыслить?

— Ну, скажем, на слух мне это нравится. Где парняге тут раздобыть угол на ночь?

— Горячая ванна? домашняя еда?

— Точно. — Ветер дул сквозь мучнистую энцелию, оба закурили сигары. Лью пытался не поддаться походной усталости.

— Голос в этих письмах, — Воньхолм, постукивая по кипе несшитых листков перед собой, — отнюдь не принадлежит какому-нибудь чокнутому страстному южноевропейцу или полуобразованному специалисту-Петру, а, наоборот, похож на hombre[130], который прекрасно знает, что с ним что-то происходит, но не смекает, хоть тресни, что именно, — вам же знакомо это чувство? — конечно, кому ж нет? — и он пытается до этого докопаться, тут, на бумаге, как с ним это сотворили, а еще того пуще — кто это с ним сотворил. Но ей-кляту, поглядите на его мишени. Заметьте, он всегда определяет их по имени и адресу, не пускаясь в обобщения, как некоторые другие бомбисты, ничего подобного всяким там «Стенным улицам»[131] или «Ассоциация шахтовладельцев», — нет, видите, всем этим злодеям ясно предъявлено обвинение, одному за другим.

— Злодеям?

— Он этим занимается не из удовольствия, г-н Бомрак, и не ради наслажденья самим взрывом, не-а, у нас тут человек принципиальный. Несколько далекий от повседневного мира... не говоря уж о нехватке общения с прекрасным полом, все это цивилизующее воздействие, каким они известны....

— Слишком много времени в одиночестве, возбухает малафейный муст, давит на мозг— ох, но черт, разве этому половина здешних гор не отвечает? На деле-то это как бы наивная такая теория, разве нет, г-н Воньхолм, это ж, надеюсь, не вы сами придумали?

— Одна моя знакомая дама. У нее такое чувство, что если б он почаще на люди выходил.

— Раз вы про это заговорили, у нас в денверской конторе мы, что ни день, и впрямь видим письма этой птице, все, кроме парочки, от женщин, как это ни странно, и в большинстве предлагается замужество. Время от времени там и у парней такие запросы возникают, но это в другую папку.

— Вы вскрываете и читаете его почту?

— Не то чтоб у него было имя или постоянный адрес — не то чтоб мы были какой-то клятой экспедиторской службой, нет?

— Не значит, что у него нет никакого права на свою частную жизнь.

— Свою... Ой. Ну, славь-те, эк оно омолаживает, сдается мне, — обсуждаем тут права преступника, поневоле вернешься к походным кострам своей юности, но тогда это у Бога имени не было или адреса.

Объявился бурый кувшин, и Бёрка Воньхолма повело на исповедь. Розыск таинственного динамитчика в неуклонности своей начал воздействовать на семейства, совершенно не связанные с этим делом, включая собственное Воньхолмово: они оказывались в непривычном напряжении — либо сдать разнообразных паршивых овец как возможных кандидатов, либо защитить от блюстителей закона своих. Конфликт был явен — между Государством и своей кровной верностью. Обиталище Воньхолмов стало домом, раздѣливымся на ся[132].

— Это нравственный идиотизм, Ма, ты череп ему изучи, долей на общественное чувство там просто нет.

— Ближник, он же твой собственный брат.

— Его поймают и пристрелят, разве ты до сих пор не смекаешь, что это за чертячьи люди?

— А если ты его сдашь, его повесят.

— С хорошим адвокатом — нет.

— Те сучьи дети за так не работают.

— Иногда они работают за совесть.

— Ох, Ближник. — Вся жизнь услуженья его розовым ожиданиям и поискам ветра в поле в этом вздохе, но он продолжал, как будто вообще его не слышал.

— И вот Ближник сдал нашего младшего братца, — рассказывал Бёрк Лью, — и теперь лучшее, на что Брэд может надеяться, — дотянуть живьем до того, что суд перенесут в Денвер, где наша местная хунта не особо что собой представляет, а сюжет этот попадется газетам с востока....

Лью ушел из начерно фрезерованной сараюшки, где располагалась типография, и двинулся по долине назад. Покамест в этой поездке в него не стреляли — ну или это невозможно было подтвердить, — однако предчувствие, что будут, выросло — в последние дни — до гастритного состояния. Только начав работать, он научился бдеть в пейзажах, сельских и городских, лишь на дальность боя огнестрельного оружия, какое вероятнее всего может оказаться в руках возможных вредителей, — а дальше того радиуса всяким там горам и закатам придется обходиться без восторженных взглядов Лью Бомрака.

Пока по долине полз вечер, а печи на фермах раскочегаривались до рабочего жара, а внутри зажигали лампы, чей свет вскоре заполнял оконные рамы, затмевая собою отбывающий солнечный свет на еловой обшивке вокруг них и утекавший вдоль огородных грядок, а спилы на концах бревен в поленницах окрашены в тот же насыщенный оранжевый желтый, кора почти черна, посеребрена, полна теней... Лью поймал себя на том, как это обычно бывало в такое время дня, что его немного раздражают все эти духожимные, конегонные следачьи маневры, отказывающие ему даже в этом часе, ибо всем остальным выпадает случай какого-нибудь домашнего покоя. Но выбор тут невелик: либо так, либо Денвер, за столом, сдувать пыль с тех дел, какие уж так устарели, что и седлать ради них без толку.

На следующем удобном подъеме он помедлил и осмотрел мирную долину. Может, Лью всего еще не и видел, но ему б не хотелось ставить больше, чем стакан пива, на то, что Чикаго, при всем своем городском неистовстве, дал бы фору вот этой здешней местности. Он догадывался, что всякая хижина, надворная постройка, салун и ферма в его поле зрения таят байки на любой вкус, только не мирные: лошади неумеренной красы сходили с ума, извивались змеями и отхватывали у своих наездников такие куски мяса, что никогда не отрастут обратно, жены знакомили мужей с кулинарными утехами из грибов,