Противоденствие - Томас Пинчон

— Ребенком я читал Диккенса. Жестокость меня не удивляла, а вот мгновения неотплаченной доброты бывали непонятны: вне страниц художественной литературы я такого не наблюдал никогда. В любом известном мне мире освященный веками принцип — ничего не делать за так.

— Именно что, — сказал Ицхак. — Верьте мне. Покупайте акции Ранда.

— В Южной Африке? Но там же сейчас война.

— Войны кончаются, пятьдесят тысяч китайских кули уже выстроились как по линейке, спят на причалах от Тяньцзиня до Гонконга — только и ждут, чтоб их доставили в Трансвааль, едва прекратится стрельба....

Вообще-то, случилось это незадолго до того, как рынки Земли захлестнуло золотом — не только золотом Ранда, но и выручкой от австралийской золотой лихорадки, тогда как раз кипевшей вовсю, — именно та разновидность «неправедно нажитого» дохода, что вызывала у патриарха Вибров приступы неподобающего поведения с пеной у рта.

— Не понимаю. Эти деньги поступают из ниоткуда.

— Но они действительны, — указывал ему Фоли Ходок. — Действительно то, что на них можно купить.

— Я чувствую, как сам превращаюсь в клятого социалиста, — сказал Срездол. — Даже коммуниста. Как, ну, когда слегаешь с простудой, знаете? У меня ум болит — или та его часть, которой я пользуюсь, думая о делах.

— Но, г-н В., вы же ненавидите социалистов.

— Этих сукиных сынов-выскочек я ненавижу еще пуще.

Он был лишь слабо зрим в темноте, у окна на том этаже здания, что с призраками, чуть ли не предмет обстановки в комнате из какой-то предыдущей эпохи, а тут — ради чего-то устарело домашнего. То была единственная часть здания, к которой и близко никто не подходил, посвященная изгнанью, отбытию, неспокойному странствованию, отведенная тем, кто б поселиться в ней не мог. Он вспоминал, угасая на одре памятования.

В Африке он знавал праведных лейтенантов, кому суждено было умереть молодыми, беглецов с обломков всех крушений Восточного Вопроса, торговцев плотью или огнестрелом, безразличных к природе товаров, какие проходили через их руки, они выныривали из зеленого иномирья после многих месяцев, груз их исчез не только из владенья, но еще и из памяти, больные, отравленные, слишком уж часто умирали они, проклятые шаманами, преданные магнитными аномалиями, истерзанные риштой и малярией, желавшие, несмотря ни на что, всего лишь вернуться в объятья нутра.... Флитвуд хотел быть как они.... Молился о том, чтобы стать одним из них. Уходил в те края, которые даже местные обезумевшие европейцы считали слишком опасными, надеясь, что в него вторгнется что бы там ни было.... Ничто не «цеплялось». Никому не хватало дурновкусия предположить, что духов, чьего вмешательства он взыскал, к нему не подпускают его деньги — что даже те силы озорства что-то соображали и не слишком приближались к нерегулируемым фондам, чей источник залегал в криминальных деяньях, сколь изощренно б таковые ни отрицали.

В Массаве Флитвуд отыскал каботажник, шедший на юг. Сойдя на берег в Лоренсу-Маркише, он неделю провел в разнообразных местных cantinhas[127], собирая сведения, как ему нравилось об этом думать. Это требовало приличного озера португальского вина, предназначенного для колониального рынка, той бурды, какую сливают от «Буселаша» и «Дана», среди озадаченных взглядов местных, кто, по традиции, были ее поклонниками.

Когда Флитвуду помстилось, что выщелочились из него все до единой частички американской предрасположенности, он сел на поезд в Трансвааль. Но за горсть минут между Рессано-Гарсия и Комати-Портом что-то у него в мыслях перестроилось. Едва пересекши границу, он понял, что́ именно должен тут делать: он направлялся в Иоганнесбург сколачивать собственное личное состояние, в том аду хронической чахотки, вельда в струпьях, алчности лавочников, бурливого движенья рикш, отчаянной малочисленности белых женщин, поселок, принадлежащий обезысторенным... «как Баку с жирафами», написал он домой. Вельд тянулся слишком уж долго, ни единого деревца не видать, лишь дымовые трубы да толчейные фабрики, громыхавшие адским грохотом, слышимым на многие мили, днем и ночью, вздымая вездесущую мерзкую белую пыль, которая либо зависала в воздухе, чтоб ею дышалось, либо оседала, обволакивая собою дома, одежду, растительность, кожу всех оттенков. В любое заданное время в мире достанет городишек, подобных Иоганнесбургу, дабы занять собою типаж энергичного молодого охотника за богатством. Необходимо будет нырнуть, из какого ни возьми состояния буржуазного посмешища, из любой преобладающей погоды, канвы рынка, колебаний урожаев — включая жатву Смерти, — что б ни определяло рядовой его день, прыгнуть с предельным стоицизмом в данную лихорадку и вести себя так, как выживание и выгода способны направить его на пути опьянения, предательства, жестокости, риска (глубокие спуски в пропасти коренных месторождений золота окажутся мелкими в сравнении с нравственными нырками, какие предоставляются — а то и манят — со всех сторон), половой одержимости, азартной игры с эпическими ставками, соблазнения в притоны дагга-роукера и опийного раба. Любой белый так или иначе в это впутывался, то была безлимитная игра, хотя высокий суд Витватерсранда обеспечивал точку общественной совести, на практике можно было снова сесть на поезд в Лоренсу-Маркиш и за полтора дня вернуться в португальскую юрисдикцию — навсегда, если захочется, сами деньги отправлены вперед, надежно размещены, уже, кажется, выработались из грезы, незамаранные, как любые цифры, аккуратно вписанные чернилами в какой угодно гроссбух.... Мало что способно помешать человеку однажды вновь объявиться в старом местном салуне и проставляться всем вплоть до закрытия.

— Нет, не фантастически зажиточен, но, знаете... трюльник тут, трюльник там, через некоторое время и скапливается....

Кафры звали его еГоли, «Город Золота». Вскоре после прибытия в Иоганнесбург Флитвуд уже хорошенько расположился на борту того, что курители дагги называли Обезьяньим Поездом. Ходила байка, что он застрелил кули, но иной раз поговаривали, что поймал он кафра на краже алмаза и предоставил ему выбор: быть застреленным или самому шагнуть в шахту в полмили глубиной. Он же вор, в конце концов, пусть для алмаза камешек и не то чтоб шикарный, на ненаметанный, надо признать, глаз Флитвуда, — быть может, меньше трех каратов, когда с ним разберутся в Амстердаме.

— Я его не крал, — говорил черный. Но сделал, как велено, и сдал его в руку белому. Флитвуд «борхардтом» показал ему путь к его судьбе, ощутил, как набухает, переполняя его тело, эйфория, и, более того, с изумленьем увидел, что кафр не только признал это состояние, но и сам в него впал. Американская протрава, в конце