Противоденствие - Томас Пинчон

Часто отмечалось, что потомство Вибра имеет склонность к буйству, как постельные клопы. Брат ‘Фэкса Крэгмонт некогда сбежал с акробаткой на трапеции, затем привез ее обратно в Новый Йорк жениться, и свадьбу действительно устроили на трапециях, жених и его дружка, облаченные во фраки и шелковые шапокляки, удерживаемые резинками, раскачивались вниз головой, уцепившись коленями, через пагубный эфир совершенно синхронно, дабы встретить невесту и ее отца, карнавального «служку», сиречь концессионера, в парном возвратно-поступательном движенье с их стороны арены, было видно, как подружки невесты при каждом подтягивании крутятся, держась подбородками, в валах блесток, в сорока футах над лицами гостей, и взбаламучивают сигарный дым, подымающийся от толпы. Крэгмонту Вибру исполнилось всего тринадцать тем цирковым летом, когда он стал мужем и положил начало тому, что станет даже для тех дней громаднейшей семьей.

Третий брат, Флитвуд, дружка жениха на той церемонии, также рано оторвался от дома, уболтав взять себя в экспедицию, направлявшуюся в Африку. От политических игрищ он старался держаться так же подальше, как и от каких бы то ни было настоящих научных изысканий, предпочитая воспринимать титул «Первопроходец» буквально и не делая больше ничего — только проходил первым. Счастливых случаев Флитвуду отнюдь не портило то, что у него всегда имелся в наличии солидный доверительный фонд Вибра — он и оплачивал счета за сделанные на заказ пробковые шлемы, мясные пилюли и тому подобное. Кит познакомился с ним весенними выходными в поместье Вибров на Длинном острове[120].

— Позволь-ка, ты ведь никогда не видел наш домик, — сказал однажды после занятий ‘Фэкс. — Ты что на этих выходных делаешь? Если в планах нет никакой очередной фабричной девчонки или принцессы пиццы, или еще чего-нибудь.

— Я разве таким тоном говорю о материале Семи Сестер[121], по которому ты специализируешься?

— Ничего не имею против племен поновее, — возмутился ‘Фэкс. — Но тебе все ж может понравиться знакомство с кузиной Душицей.

— Той, что в «Смите».

— Вообще-то в «Горе́ Холиоке».

— Жду не дождусь.

Прибыли они под сурово пасмурным небом. Даже при освещении пободрей особняк Вибров запечатлелся бы как место, от которого лучше держаться подальше: высотой в четыре этажа, квадратный, ничем не украшенный, облицовка из темного камня на вид старше известной даты постройки. Несмотря на кажущуюся с виду заброшенность внутри он продолжал быть тягостно населенным — быть может, некой боковой ветвью Вибров... неясно. Дело было во втором этаже. Туда допускались только слуги. Он «принадлежал» — неким манером, какого никому не хотелось разъяснять, — предыдущим жильцам.

— Там кто-то живет?

— Там кто-то есть.

...время от времени захлопывалась дверь, за которой мельком виднелась задняя лестница, слышался чей-то приглушенный шаг... двусмысленное движенье за дальним дверным проемом... угроза некоторой обязанности осуществлять каждодневный розыск по всему запретному этажу, в самых сумерках, такой тщательный, что контакт с незримыми насельниками, в каком-то облике, в некий необъявленный миг, будет неизбежен... все беспыльно и опрятно, тени в постоянном хозяйском владении, оконные портьеры и обивка в глубоких тонах зеленого, кларетового и индиго, слуги, которые не разговаривали, не желали или не могли встречаться с кем-то взглядами... а в следующей комнате, в следующее мгновение, ожидая...

— Очень мило с вашей стороны меня здесь привечать, народ, — щебетал Кит за завтраком. — Парняга спит без задних ног. Ну, если не считать...

Пауза в упорядоченном поглощении и уплетании. Интерес от всех вокруг стола.

— В смысле, кто входил в комнату посреди такой ночи?

— Вы уверены, — произнес Срездол, — что это не был просто сквозняк или усадка дома.

— Ходили так, будто чего-то искали.

Взглядами обменялись, обмен не состоялся, их направили, но не вернули.

— Кит, вы еще не видели конюшен, — наконец предложила кузина Душица. — Вам бы разве не хотелось покататься верхом?

Не успел Кит ответить, как за дверями залы для завтраков случилась некая суматоха. Позднее он бы мог поклясться, что услышал, как медная группа симфонического оркестра сыграла продолжительные фанфары.

— Мама! — вскричал ‘Фэкс.

— Тетя Эдди! — воскликнула кузина Душица.

И внутрь впорхнула эта редкая птица — миссис Вибр, бывшая Эдварда Мясс из Индианаполиса. Она пела меццо-сопрано и вышла замуж едва ли скандально юной, мальчики воспоследовали сомкнутым строем, «так некоторые комики в варьете выходят на сцену», как ей показалось, и примерно в то время, когда Коулфэкс подстрелил свою первую пару фазанов, она внезапно однажды сложила какие-то скудные шесть сундуков одежды и вместе со своей горничной Вазелиной переобустроилась в Деревне Гринвич[122], в городском особняке, цветисто облицованном терракотой, ввезенной издалека, а внутри оформленном Элси де Вулф[123], по соседству с домом младшего брата ее мужа — Р. Уилшира Вибра, кто уж не первый год проживал в собственной уютненькой сферице незрелости и упадка, растранжиривая свою долю семейных денег на балеринок и труппы, в которых те танцевали, особенно — такие, какие можно было убедить ставить кошмарные «музыкальные драмы», которые он продолжал сочинять, фальшивые или, как он предпочитал их называть, faux, европейские оперетты на американские сюжеты: «Роскоу Конклинг»[124], «Принцесса Пустошей», «Махинации в Мексике» и великое множество других. Городок кратко развлекся Эдвардиной переменой местожительства, однако довольно скоро заново сосредоточился на тех разновидностях скандала, какие больше относятся к деньгам, нежели к страсти — сюжету, более подобающему опере на языках, коими они не владели. Поскольку Срездол к тому времени уже наловчился заметать свои финансовые следы, а Эдварда была совершенно довольна не только шнуроваться и украшаться, дабы появляться на светских раутах как его номинальная супруга, но еще и — по мере того, как росла ее слава в театральном мире, — заседать в советах культурного свойства и выступать хозяйкой многочисленных памятных сборищ, Срездол действительно стал на нее смотреть скорее как на актив, нежели на какой бы то ни было возможный источник матримониального беспокойства.

Ее деверь Р. Уилшир Вибр, в восторге от такого соседства — ибо уж чего-чего «Эдди» было не занимать, так это статной справности, — вскоре стал находить развлечение в том, что сводил ее с художниками, музыкантами, актерами, писателями и прочими представителями отребья человеческого, находимыми в сей среде в таком изобилии. Силою того, что, без сомненья, было ее драматической одаренностью, ей вскоре удалось убедить импресарио в том, что это по природе своей одолжение ему лично — даже просто появление Эдди в обществе этих неподобающих ничтожеств, и она не желает никакого иного воздаянья за это, нежели... ну, возможно,