Противоденствие - Томас Пинчон

Установили они несколько фактов. В глубину центра города, куда до сих пор вбегал давний узкий проток, прибыло грузовое судно, в чьем трюме, удерживаемая узами более обнадеживающими, нежели надежными, шевелилась Фигура со сверхъестественными силами, кои никто в ее еще-не-написанной истории не знал, как остановить. В городке все, похоже, знали, что это за существо — знали давно, все время, историю, настолько принимаемую как должное, что ее осуществление было последним, чего все они ожидали, — включая и то, что́ будут значить его безжалостные дары для любого населения, на какое они могут быть исторгнуты, — меж тем как, странно сказать, никто из ученых мужей, доставивших его сюда, старые матерые полярники, жившие всего в нескольких металлических коридорах от него, в течение всего его путешествия на юг даже о том не догадался.

Ныне, досконально зная миг прибытия, силой воли разогрев себя до необходимой температуры, оно начало, методично и неумолимо, прожигать себе путь из заточения. Те, кто предпочел остаться на борту судна как можно дольше, один за другим, как бы в некоем смертельном изможденье, переставали держаться, кубарем бежали, вверх по трапам, из люков, прочь по баку и вниз, в городские артерии. Но от нормальной истории оставались лишь истощавшиеся мгновенья, и где кому бы то ни было из них отыскать прибежище во времени? Никакое сопровождение из громил Вырезки[113], никакая камера привилегий, сколь угодно глубоко в анкерах какого угодно из великих мостов, никакой железнодорожный тоннель или гидротруба не могли б уберечь даже одного из этих нечистых беженцев от того, что предстояло.

На самодовольные множества готовы были накатить, подобно року, пламя и кровь. Как раз на гребне вечернего часа пик по всему городу отключилось электропитание, а когда начали загораться газопроводные магистрали, а тысячи местных ветров, отчетливых на каждом перекрестке, — опровергать предсказанья, булыжники принялись взрываться к небесам, дабы низойти в нескольких кварталах поодаль редко наблюдаемыми, однако красивыми узорами. Все попытки контратаковать Фигуру или даже избежать ее были б расстроены. Позднее на пожарные сирены не ответили б, а сами пожарные на передних линиях слишком уж скоро остались бы без подкреплений или надежды на оные. Шум стал бы ужасающ и неумолчен по мере того, как даже упрямо беззаботным становилось ясно, что прибежища нет.

Мобилизация была общегородской: летали сообщенья о переговорах с неназываемыми гостями, у военных отменили увольнения, оперные спектакли обрезали наполовину — арии, даже знаменитые, сократили вообще, — дабы пораньше распустить публику, железнодорожные вокзалы гулко громыхали перемещеньями войск, картежные и костяные игры в переулках Вырезки грубо прерывали, и обычно — в критические мгновения, — среди населения слишком внезапно распространился страх сумеречных часов, нечетких лиц, высоких окон и того, что могло бы, впервые на гражданской памяти, достоверно туда проникнуть....

Впоследствии проводились прения о том, что же сталось с Градоначальником. Улетел, околел, головой захирел — теории в его отсутствие множились. Лицо его появлялось на афишах, расклеенных по всем деревянным заборам вокруг пустырей, на задних торцах трамваев, его слишком-уж-знакомая костная конструкция сияла с неумолимой простотою черепа. «Не выходите из дому», — предупреждали бюллетени за его подписью, вывешенные на обугленных стенах. «Сегодня ночью у меня на улицах вам не рады, будь вас слишком много или слишком мало».

Когда в тот вечер дневной свет покидал город, до своей обычной силы свечей уличные фонари не зажглись и близко. Трудно было что-либо ясно разобрать. Обычные общественные ограничения скорее оказывались уязвимыми или их вообще не оказывалось. Воем, не смолкавшим всю ночь, пренебрегали как фоновым ропотом в течение дня, ныне же он, в отсутствие лязга уличного движенья, набрал безотлагательности и отчаяния — хорал боли, вот-вот готовый перейти из царства незримого во что-то такое, с чем, вообще-то, может, придется иметь дело. Фигуры, поздно ночью являвшие себя лишь в степенях серого, ныне виделись в цвете — не модных оттенков дня, а кроваво-красными, мо́ргово-желтыми, ядовито-зелеными.

В метрополии, где Местоположение зачастую бывало началом, концом и всею историей между тем и другим, присутствие подземного источника под Собором Прообраза, питающего три его крещальные купели, до нынешнего необъяснимого пришествия считалось достаточной, пусть даже не для всех и чудесной, защитой. Но теперь, при дуговом свете, в высочайшую точку церкви власти принялись проецировать трехмерный полноцветный образ — не то чтобы Христа, но с теми же бородой, одеяньем, способностью испускать свет — как если б, случись худшее, могли б отрицать полнейшую христианскую преданность и тем самым соответственно облегчать любую перемену взглядов, какая может оказаться необходима при заключении сделки со вторженцем. Каждый вечер в сумерках сияющее провозглашенье проверялось на предмет электрической бесперебойности, уровня питания, точности цветопередачи и так далее. Наготове держались запасные лампы, ибо всех неотступно преследовала опаска, что проекционное устройство в критический миг может подвести.

— Никто не осмелится выйти ночью в околоток, известный своими вампирами, не прихватив с собой креста, — как объявил Архиепископ, — не так ли и ныне? нет, и так с этим вот Нашим Защитником, — кто оставался, осмотрительно, неименованным.

Невзирая на недавнюю инкорпорацию, внешним боро позволили бы еще несколько почтенных лет глухомани и пасторального спокойствия: они избегли хотя б ненадолго градостроительских и застройщицких невразумительных каракулей, в те дни сходивших за мечту. Хотя какое будущее могло ожидать там «территорию за мостом», кроме как неминуемо подвергнуться истории и культуре предместий?

Так город стал материальным выражением особой утраты невинности — не половой или политической невинности, но неким манером разделенной мечты о том, чем город мог бы в лучшем случае оказаться, — насельники его сделались — и остались — обозленной и забывчивой расой, раненой, однако не способной связаться через память с мгновеньем обиды, неспособные восстановить лицо своего насильника.

Из тех дня и ночи безусловного гнева публика ожидала б увидеть любой город, если б тот выжил, весь заново возрожденный, очищенный пламенем, начисто извлеченный из алчности, спекуляций недвижимостью, местной политики, — а вместо этого перед ними предстала рыдающая вдова, некая траурная комиссия из одной женщины в черном, коя и дальше стала б сберегать, с любовью записывать и безжалостно скупиться на каждую клятую слезинку, какую ей когда-либо приходилось выплакать, и за грядущие годы она за них воздала бы, превратившись в мерзейшую, жестоковыйнейшую суку, а не город — даже среди