Противоденствие - Томас Пинчон

— Будь я проклят, если это не старый Магьякан. Знавал его в Сибири.

— Не мог же он прийти оттуда пешком, — скептически заметил д-р Ворманс.

— Вообще-то, скорее всего, он сюда прилетел и теперь не только навещает нас тут, но еще и одновременно, у меня нет сомнений, сидит со своим народом на Енисейском водоразделе.

— Вы начинаете меня тревожить, Бройл.

Тот объяснил: есть у шаманов такая таинственная сила, известная как билокация, позволяет наделенным сим даром буквально находиться в двух или более местах, зачастую широко разнесенных, в одно и то же время.

— Говорит, у него для нас сообщение.

— Кажется, он чего-то боится.

— Арктическая истерия, — произнес д-р Глуа, офицер-психомедик Экспедиции. — Нечто вроде северной меланхолии, зачастую — предвестие самоубийства.

От еды Магьякан отказался, но принял чашку чая и гаванскую сигару, сел, полузакрыл глаза и заговорил, а Бройл переводил.

— Возможно, они и не хотят нам вредить. Возможно, они нас даже любят. Но у них не больше выбора, чем у наших же ездовых собак, в ужасной, пустой для них земле, на которую они предпочли посягнуть, где люди — единственный источник пищи. Нам дозволено жить и работать, покуда не рухнем от усталости. Но они страдают так же, как и мы. Голоса их будут нежны, они станут причинять боль, лишь когда без этого не обойтись, а когда вынимают оружие, предметы, каких мы никогда прежде не видели, мы взираем, бессловесные, как собаки, мы не узнаём их, быть может, думаем, что это игрушки или еще что-то для нашего развлеченья.... — Он умолк, посидел и покурил, а со временем уснул. Где-то после полуночи проснулся, встал и ушел в арктическую пустоту.

— Значит, это было нечто вроде пророчества? — спросил д-р Ворманс.

— Не вполне так, как мы привыкли о нем думать, — ответил Бройл. — Для нас это просто способность заглядывать в будущее, основанная на нашем линейном способе относиться ко времени, простой прямой линии из прошлого, через настоящее, в будущее. Христианское время, как вы б могли сказать[106]. Их же понятие времени распределено не по одному измерению, а по многим, и все они существуют в единственном, вневременном мгновении.

Мы ловили себя на том, что пристальнее следим за собаками. Часто наблюдались они в обществе еще одного крупного, иначе ничем не примечательного пса, прилетевшего сюда вместе с командой воздушного корабля. Ездовые собаки обычно собирались вокруг него упорядоченным кругом, как будто он неким манером к ним обращался.

В особенности беспокоила их задача тянуть импровизированную волокушу, какую применили мы для перевозки предмета по льду к судну. С таким же успехом у них мог быть и собачий профсоюз. Таковым он был, вероятно, — под водительством Пугнакса, ибо так звали собаку с воздушного корабля.

Переместить извлеченное нами обратно на судно оказалось лишь первым нашим испытанием. Размещение предмета в трюме было проклято с самого начала. Одна неудача следовала за другой — если не ломалась лебедка, то наверняка не выдерживал какой-нибудь перлинь вне зависимости от его размера, — однако всякий раз, таинственно, предмет спасался от падения и возможного уничтоженья... как будто неким манером намеревался пережить худшие наши усилия. Пытаясь вместить его в нутро судна, мы измеряли, перемеряли, и всякий раз габариты выходили иными — не просто слегка, но существенно. Казалось невозможным протиснуть предмет ни в один из трюмных люков судна. Наконец мы вынуждены были прибегнуть к нашим газовым резакам. Все это время оно взирало на нас с тем, в чем позднее, когда мы начали ценить диапазон его эмоций, мы б могли слишком уж легко распознать презренье. Поскольку «глаза» у него размещались близко и рядом, как у людей и прочих бинокулярных хищников, взгляд его оставался направлен исключительно, лично на каждого из нас, где б мы ни стояли или ни двигались.

О путешествии обратно на юг нам бы следовало помнить больше, наши недреманные вахты проносились мимо, мелодический шепот окарины кого-нибудь из команды вдоль по судовому коридору, окаймленному тимберсами на стальных болтах, запах кофе на завтрак, присутствие воздушного корабля, прилетавшего нас предостеречь, неотступного за правой скулой, словно затерявшаяся луна в ущербе, покуда наконец, как бы махнув рукой на наш здравый смысл, они не откланялись салютом из бенгальских огней, в коем не вполне могла отсутствовать ирония.

Кто из нас желал обратиться, поглядеть будущему в лицо, взбунтоваться, если необходимо, и вынудить Капитана повернуть назад, вернуть это туда, где мы его нашли? Последняя наша посредственная невинность отбивала одну судовую склянку за другой. Даже если б мы не могли предсказать в подробностях, что готово произойти, никого не могло быть средь нас, даже самого буквально мыслящего, кто не чувствовал, что чего-то, там внизу, у нас под ногами, под ватерлинией, где оно лежало терпеливо и оттаивало, ужасно — а вскорости и еще ужаснее — не хватает.

Вернувшись наконец в гавань, мы мало тревожились, когда раздались те первые глубокие стоны металла-о-металл. Здесь, как в любом крупном морском порту, быть незримым, как думали мы, — то же самое, что быть в безопасности, незримым средь всех этой безличной импульсии Торговли, снующих взад-вперед Белозданных[107] яликов, топорщащихся мачт и дымовых труб, джунглей оснастки, коносаментов, повседневных визитов судомонтажников, судовых поставщиков, страховщиков, портовых властей, портовых грузчиков и наконец делегации из Музея — принять поставку того, что мы привезли, и кто пренебрегли нами, едва ль не полностью не почуяв.

Быть может, в спешке своей избавиться от нас они упустили из виду, как и мы сами, до чего на самом деле несовершенно содержался предмет. Как воплощенье только что открытого «поля», покамест расчисленного лишь грубо, перед нами лежал наш первородный грех — повторяемая вновь и вновь неспособность, еще там, на севере, установить распределение его веса в обычном пространстве, чему следовало предложить крепкий намек — любому из нас, кто желал бы посвятить хоть миг размышленью, — что какая-то доля общего целого непременно избежала заключенья в трюме. То, что сия несвязанная часть осталась как не обнаруженной, так и не измеренной, — равносильно тому, чтобы сказать, что ни единая часть его никогда не содержалась в трюме — и что тем самым мы, в своем облаке самообмана и грезы, привезли его домой уже выпущенным на волю.

Утверждающие, будто слышали, как оно с ними говорит, сбегая, ныне надежно содержатся под замком