Противоденствие - Томас Пинчон
Солнце встало в небе злобным мазком, не вполне бесформенное, на самом-то деле способное принять внешний вид эмблемы немедленно узнаваемой, однако неназываемой, столь широко знакомой, что простое раздражение от неспособности ее поименовать сменилось прочувствованным ужасом, чья замысловатость углублялась чуть ли не с каждым мигом... имя ее — слово власти, его не следует произносить вслух, даже вспоминать в молчании нельзя. Вокруг повсюду залегали засады плохого льда, непроявленные присутствия, призрачно преследующие всякое отправление дел, каждое — как бесконечно малый круг, сходящийся к нулю, чему математики то и дело находят применение. Серебряно-серый, непахнущий, безмолвный выход из верхнего мира.... Солнце могло быть зримо время от времени, с облаками или без оных, но небо оставалось скорее нейтрально-серым, нежели голубым. Подале на мысу росла некоторая листва с однородной текстурой, в сем свете — пламенеющая, поистине бестенево зеленая, а у подножья лбища разбивалось море морской зелени, льдисто-зеленое, стеклянно-зеленое море.
Весь день Егер бродил со своим альбомом для набросков, занося в него как можно больше, чтобы увезти с собой. Тот вечер был у них с Констанс последним перед его отъездом.
— Хотелось, чтоб получилась бон-вояжная вечеринка, — сказала она, — но тут нечего есть.
— Могу сходить к Нарвику.
— Поздно. Плохой лед после полуночи.
— Сегодня вечером не так уж темно, Бабушка. Я ненадолго.
У берега обычно бывали лодочники, перевозившие пассажиров на ту сторону после того, как на ночь швартовались регулярные паромы, — на постоянное, хоть и не весьма оживленное движение они могли рассчитывать всю ночь, как если б на большой земле располагался некий сумрачно модный курорт, известный немногим разборчивым ценителям. Раз зима уж катила в глаза, разводья среди льда отыскивать было труднее. Гладкие паровые катера пыхтели взад-вперед, сопя, словно досадливые охотничьи псы, а штурманы окликали друг друга по-над плавучими льдинами. Что-то фосфоресцентное во льду добротно освещало ночь.
Но сегодня ночью поселок был местом меланхоличным. Происходило немного чего. Из-за неминуемого отбытия «Малюса», казалось, все болтаются непришитыми рукавами. Повсюду горели огни, словно происходили незримые званые приемы. Бессонница обернула поселок как бы потным одеялом. Время от времени мимо проскальзывали банды мелких преступников, не совершая правонарушений серьезнее, нежели пристально пялиться. Словно временные трактирщики, неспящие жители приводили новоприбывших к себе в гостиные, усаживали, ничего не говоря, редко предлагали алкоголь из-за его чрезмерной цены, оплачиваемой в темноте и лишь купюрами, поскольку шум звонкой монеты разлетался слишком уж далеко, не стихая, в обширных безмолвиях.
Единственной открытой едальней в это время ночи была «Северная кухня Нарвика для заезжих упряжек», где в любой час бывало не протолкнуться, а хвост обычно тянулся из дверей наружу. Егер предвидел долгое ожидание. Очередь не только двигалась нестерпимо медленно — зачастую она вообще не шевелилась минут по пятнадцать, — но когда все же сдвигалась, то перемещалась вперед лишь на долю того пространства, какое занимало бы одно тело. Как будто некоторые из ожидавших присутствовали тут неким манером лишь дробно.
Вдоль ползущей очереди в другую сторону непрерывно двигалась хитроумная пароприводная вереница устройств на колесиках размером с горшок, дабы напоминать очередникам сегодняшнее меню: тушеная ворвань с морошкой, яйца поморника по-любому, моржовые отбивные и снежное парфэ, не говоря уже о прославленном Мясном Глебе, Блюде Этой — а на самом-то деле Любой — Недели, — всё тащилось, полязгивая, за витринным стеклом, в каких-то дюймах от истекающей слюной клиентуры, хотя, с учетом неподконтрольности побуждений, какой местные были знамениты, и не надежно защищены. Вместе со случаями воровства закусок ожидание также оживлялось пролезанием вне очереди, швырянием пищи, поклепом на мать и непредумышленными отклонениями с конца Нарвикова пирса.
Сам Нарвик, по слухам, никогда не спавший, продолжал суетиться взад-вперед, как бывало всю ночь, приветствуя клиентов, вынося из кухни заказы, принимая деньги — в общем, пытаясь взбодрить тех, кто слишком долго стоял в очереди, арктическим юморком.
— Заходит канадец в бар — и такой: «Ай, однако?» Два итальянца моют золото на Юконе, один забегает в лагерь: «Глянь-ка, пацан, — самородок» — а второй ему: «Сам ты паццо и мерда». С чем лучше всего подкатывать на Аляске? Гав-гав.
— Парочку тех Мясных Глебов, наверное, — наконец произнес Егер, — и к ним немного шинкованных корнеплодов, о, и можно Таинственную Подливу на гарнир?
На остров он вернулся сквозь середину ночи, уже холодной и пустынной, как посул грядущей зимы, в рискованном транзите через ледяные поля, стремившиеся, словно бы с сознательной злонамеренностью, затянуть неосторожного под себя, как в зыбучий песок, нежданно-негаданно.
И в непрестанном дрейфе льда, в бессчетных смещеньях и вращеньях, таяниях и замерзаньях наставал такой миг, может, два, когда очерки и размеры масс тут, в этой «Венеции Арктики» окажутся точно такими же, как и те же в мирской Венеции и на ее собственных прилегающих островах. Не все эти формы будут сушей, конечно, некоторые окажутся льдом, но, если рассматривать их как многосвязные пространства, то и другое будет одним и тем же, Мурано, Бурано, Сан-Микеле, Гранд-канал, каждый маленький проток в доскональных подробностях, и на это краткое мгновенье возможно станет сдвинуться с одной версии на другую. Все свое детство Егер Персвятоу высматривал роковой сей миг, молился о громовом натиске его на свое чувствилище, о немедленном переносе на мили и годы отсюда, в Город Безмолвия и саму Королеву Адриатики. Он «проснется», хотя это больше напоминает прибытие после не замеченного чувствами путешествия, в номере «Бауэр-Грюневальда»[97], а сразу под окном во всю сокрушающую душу
Ознакомительная версия. Доступно 87 из 437 стр.