Противоденствие - Томас Пинчон
— Эфирные импульсы, — объяснял д-р Противолет. — Для стабилизации воронки нам нужна мембрана, достаточно чувствительная, чтобы отзываться на малейшие завихрения. Мы пользуемся человеческой плодной оболочкой — «вуалью», как ее называют некоторые.
— Разве не верят, будто дитя, родившееся в вуали, обладает силами ясновидения? — поинтересовался д-р Ворманс.
— Верно. А судно с вуалью на борту никогда не утонет — или, в нашем случае, не разобьется.
— Чтобы добыть вуаль, творилось такое, — мрачно прибавил некий младший офицер г-н Сосунг, — о чем, может, и не говорят.
— Интересно. А вы как свою нашли?
— История долгая, немалой сложности. — На сем рубеже Научный Офицер Противолет сообщил нам, что Генератор Особого Луча развил необходимую скорость, давая нам возможность видеть «нунатак» в ином, так сказать, свете. Он вывел нас в соседний отсек, где разными цветами и с разной силой светились полупрозрачные экраны, и подвел к панели, перед коею сам и уселся.
— Итак, давайте подрегулируем тут усиление.... Хорошо. Вам видно? Посмотрите на отражающую пластину, вон, сразу под кварцевой штукенцией.
Потребовалось несколько мгновений на истолкование того, что являла причудливая camera lucida[105]. Поначалу все было смазанной путаницей странной желтоватой зелени, в каковой корчились беспокойные области света и тьмы: казалось, в медленном своем кипенье они стремятся проникнуть, одновременно обволакивая, друг в дружку. Но едва погрузившись в этот змеящийся гипноз, мы начали осознавать, что рамка видимости постоянно смещается вниз, меж тем как сия желто-зеленая неразбериха принялась там и сям сгущаться в череды надписей, проносящиеся мимо, иначе сказать, вверх, так быстро, что и не прочесть, окажись даже сам их язык нам знако́м.
— Мы полагаем, что это предупрежденья, — заметил Командир воздушного корабля Профессор Сент-Космо, — возможно, касающиеся места какого-либо священного захоронения... в некоем роде гробницы....
— Тягостная отсылка, — хмыкнул д-р Ворманс, — как я понимаю, к недавним злоключениям неких египтологов, дерзких до того, что проникли в те пределы вечного покоя?
— Скорее должное прилежание, — отвечал д-р Противолет, — и уважение к вероятностям. — Жестом показал он на изображение, передаваемое призмами инструмента: оно неуклонно делалось яснее, словно роковая заря, коей никто не ждет ни с каким рвеньем. Более чем скоро обнаружили мы, что не можем отвести взоров. Хотя подробности еще трудно было разобрать, Фигура, похоже, возлежала на боку, одалискою снегов — однако же, каким наслажденьям отданной, представляло вопрос слишком уж опасный, — и мы отнюдь не придерживались единого мнения относительно ее «лицевых» черт: кое-кто их описывал как «монголоидные», иные — как «змеиные». Глаза ее по большей части, если то и правда были глаза, оставались открыты, пристальный взгляд их покамест ненаправлен — хотя нас сковало общим ужасом пред тем мигом, когда она может осознать наш интерес и плавно повернуть свою ужасную голову, дабы уставиться нам прямо в лицо.
Как ни странно, в нашем решении добыть ее так и не возникли вопросы о том, что она «жива» или «сознательна». Насколько далеко она залегала? — вот что хотелось нам знать. Снег ли там до самого низу или же мы столкнемся с какой-то скалой? Вопросы практические. Мускульный подход. Ни единого мечтателя во всей нашей компании, сказать откровенно, не говоря уж о сновидце кошмаров — присутствия по крайней мере одного из коих в любой экспедиции подобного сорта в будущем надлежит требоваться уставом. Что б ни увидели мы, как нам помни́лось, в том зрительном инструменте, от него мы уже — в немом страхе — отмахнулись.
Знатокам Эдд, не так давно листавшим их в оригинале в Библиотеке Исландии, довелось предположить позднее — чересчур поздно — сравнение с Бури, дедушкой Одина и первых богов, замороженным во льду Нифльхейма бессчетные века, пока не пробудит его, лизнув, язык мифической коровы Аудумлы. Кто из нас, стало быть, бессмысленно, словно дети на ярмарочной площади, не оказывал аналогичную услугу нашему собственному замороженному Пришлецу? Что за боги, что за расы, что за миры готовы были родиться?
Скалолазам средь нас выпало описать извлечение как нечто не тяжелее спуска в трещину. Команда громадного воздушного корабля, предупредивши нас столько, сколько, как им казалось, они могли, держалась теперь в стороне. Ответственность их, судя по всему, не простиралась дальше предупрежденья — они сокрушенно качали головами, они взирали на нас от поручней своей гондолы, но не вмешивались да и пальцем не шевелили, чтобы помочь. А мы, бестрепетные невинные, мы слезли в те тени, внезапно уйдя из-под ветра, а лишенные всякого запаха снежные стены высились вокруг нас, и мы спускались по слишком-уж-правильному склону того, что глупо продолжали звать «нунатаком», навстречу собственной судьбе. Эскимосы, казалось, полны рвения, по временам — даже неестественного, — ускорить нашу работу. Но стоило нам наткнуться на их компанию за беседой, они тут же умолкали и не возобновляли разговор, пока мы не уйдем из пределов слышимости. Вскоре один за другим, согласно некоему личному расписанию, коего мы не могли расшифровать, они отбыли, бормоча, скользя по льду прочь и навсегда в пожелтевшее сверканье.
Мы вступили в период некритичной жизнерадостности — нас несла дальше покорность общей судьбе: славы и беззаботности. Мы обменивались шаблонными сантиментами: «Даже погода нам помогает», «Хорошо, что у всех нас контракты», «Вибры продадут это, чем бы оно ни было, в ту же минуту, как увидят». Мы трудились в полярной тьме, в лица нам било ужасное оранжевое пламя, свет Авроры. Время от времени собаки сходили с ума — напрягшись, пристально глядя в страхе, они убегали и пытались спрятаться или кусали все, что к ним приближалось. Иногда сему случались объясненья действительной жизни — какой-нибудь полярный медведь или морж, учуянный за много миль. Но иногда не находилось никакого объяснения. Чем бы ни было оно, оно было незримо.
И по временам они не лаяли, хотя должны были. Однажды по белой равнине к нам пришла фигура
Ознакомительная версия. Доступно 87 из 437 стр.