Противоденствие - Томас Пинчон

— Если это вас утешает, верьте в такое. Я же верю во вмешательство извне. Они накинулись на нас широким фронтом, мы не знаем, «когда» они явились впервые, нарушилось само Время, бескомпромиссное и безжалостное отреченье Времени в известном нам виде, пока оно безопасно тикало для нас из мига в миг, со всею невинностью, какую они сумели обойти....

На каком-то рубеже все общество поняло, что они говорили о бессчастных событиях к северу, о скверном сне, от которого я все еще пытаюсь проснуться, о великом городе, доведенном до горя и разоренья.

Оставив арктические пустыни, «Беспокойство» устремилось к югу, сжигая столько топлива, сколько они осмеливались, сбрасывая за борт весь лишний груз, какой могли себе позволить, в отчаянной попытке достичь города прежде «Этьенна-Луи Малюса».

— Не могу не задаваться вопросом, что станется с теми бессчастными бесами, — размышлял Цып Противолет.

Мимо, в лиге под ними проносился угрюмый бурый пейзаж северной Канады, продырявленный бесчисленными тысячами озер.

— Отлично здесь покупать недвижимость на озерном берегу! — вскричал Майлз.

Ученые Экспедиции Ворманса продолжали верить, будто везут с собой обратно метеорит, словно Пири и прочие недавние герои науки. С учетом долгой истории падений метеоритов в северных областях, далеко не одна репутация создалась на арендованных судах и отсроченных выплатах жалований, а также на нескольких желаемо не омраченных штормами неделях там наверху, в какие можно плавать по вполне возможному ледовому небу. Перед самым открытием команде Ворманса, вглядывавшейся в небо, определенно показали достаточно знаков. Но кто бы мог предвидеть, что далеко-падший предмет, как выяснится, таит в себе не просто сознание, но еще и древний замысел, да и план его осуществления?

— Оно обмануло нас, чтоб мы классифицировали его как метеорит, видите ли....

— Предмет?

— Гость.

— Всю вашу Экспедицию загипнотизировал камень? в это вы просите, чтоб мы поверили?

Комиссия по Расследованию собиралась в верхних залах Музея музееведения, посвященного истории ведомственного собирательства, классифицирования и экспонирования. Решению нормировать запас виски удалось лишь ускорить нисхожденье в неучтивость, каковое все газеты, какими б ни были их договоренности с властью, комментировали в последующие дни. Из окон этих башенок можно было обозревать некоторые обширные клинья города, тут и там до самого горизонта: обугленные деревья все еще тихонько дымились, фланцевые стальные балки упали или опасно кренились, улицы у мостов и паромных слипов запружены спутавшимися экипажами, фургонами и трамваями, в которых население поначалу пыталось драпать, потом бросало их, и они до сих пор валялись невостребованными, перевернутыми, поврежденными от столкновений и огня, запряженными животными, уже много месяцев как сдохшими, однако не убранными.

Перед бедствием усатые физиономии за этим длинным изогнутым столом, выражавшие столь оскорбленную праведность, принадлежали попросту назначенцам Градоначальника не более бесчестным, нежели сие диктовали нормы времени, — тамманоидным существам[112], способным предоставлять голоса, когда требуется, в масштабе, годном для членства в этом недавно созданном Попечительском Совете. В отличие от тех, кто заседал в советах ведомств повозвышенней, тут никто не располагал состоянием или семейной родословной — городская публика, немногие из них наблюдали хотя бы даже неподвижную звезду, не говоря уже о какой-нибудь падучей. Маститые научные свидетели, коим до тех Событий удавалось бы относиться к сим политиканам легкомысленно, ныне не могли выдержать их непреклонные, а время от времени и инквизиторские пристальные взгляды. Сегодня все до единого стали они Архангелами муниципального мщения — главным образом потому, что больше никто для этой задачи не представился: сам Градоначальник и почти весь Городской совет оказались среди первых жертв зажигательной Фигуры, крупнейшие банки и торговые дома в суровейшем беспорядке даже и по сию пору, Национальная гвардия духом сломлена и бежала, клянясь перегруппироваться, в Новом Джерси. Единственными организованными подразделеньями, бросившими вызов немедленным последствиям, оказались Белые Крылья, кои с образцовой выдержкой продолжали ввязываться в непредставимую работу по расчистке, бодрость и дисциплина у них никогда не ослабевала против обычного нисколько. Сегодня на самом-то деле единственными признаками человеческого движения на всем опустошенном пост-урбанистическом просторе, какой можно было оглядеть отсюда, выступал небольшой отряд воинов в пробковых шлемах, сопровождаемый фургоном для отходов и одной из последних лошадей, выживших в области Метрополии.

Порой сия комиссия по расследованию проводила ночные заседания, решительно войдя через боковой вход, куда научились приходить ослабленные и беззащитные — и ждать столько, сколько нужно. Музей ночью представлял собой простор приземленных контрфорсов, неосвещенных и громоздящихся, тайных дверных проемов между пролетами стен, нескольких миниатюрных пивных садиков на уровне улицы, открытых допоздна попеченьем доброты и мудрости полицейского околотка: квартал за кварталом склонов каменной кладки, закопченно-желтой в сей нарастающей тьме, неотчетливой, словно бы отпечатанной с наложением.

— Эскимосы верят, будто у каждого предмета вокруг них имеется незримый правитель — в общем, не дружелюбный, — он следит за соблюдением древних, вообще-то еще до-человеческих законов и тем самым представляет собою Силу, которую необходимо отвадить от вреда людям — посредством взяток в различных видах. — При упоминании освященной временем практики комиссиональные уши, как показали наблюдения, заострились на кончиках и подались вперед. — Тем самым мы искали и желали доставить в Музей не столько зримый предмет, сколько его незримый правящий компонент. На взгляд эскимосов, кто-то из нашего отряда пренебрег исполнением должных обрядов, выказал глубокое неуважение, отчего Сила последовала своей природе — в том, чтобы отомстить соответственно.

— Соответственно? с такими громадными имущественными потерями, не говоря уж о невинных жизнях... чему соответственно, милостивый государь?

— Городской цивилизации. Поскольку мы изъяли существо из его вотчины. Обычные санкции — плохой лед, вьюги, злонамеренные призраки — уже не подходили. Поэтому условия воздаяния приняли характер более уместный для нового окружения — огонь, разрушение конструкций, паника толпы, прерывание обслуживания общественных нужд.

Тем вечером стало довольно неприятно. Город этот даже в лучшие свои дни всегда бывал известен фоновым рокотом беспокойства. Все добровольно в нем проживавшие каждодневно ставили на одно: что бы в нем ни случилось, происходить оно будет достаточно медленно, и они успеют хотя бы разок с кем-нибудь посовещаться, — «всегда будет время», как гражданам нравилось это выражать. Но в тех беспощадных сумерках события развивались чересчур быстро даже для того, чтобы их заметить, куда там изучить, или проанализировать, или на самом-то деле успеть хоть что-нибудь предпринять, только бежать от них — и надеяться избегнуть того, что тебя убьют. Вот примерно настолько все это продумывали — каждый в городке в одно и то же время, что крайне неудобно, страдал от этого Панического страха. Все годы шумихи и коррупции их предупреждали, не раз, именно о такой возможности. Город все более