Противоденствие - Томас Пинчон
— Я надеялся, мой сын соблаговолит заглянуть на миг, но, боюсь, этому не суждено случиться. Задержан какой-нибудь оргией, несомненно. Уж точно среди наиболее непреодолимых разновидностей человеческой печали — наблюдать, как твоя альма-матер погружается в эту Сатурнальную трясину безнравственности.
— Думаю, он сегодня утром играет в каком-нибудь внутривузовском матче первокурсников, — сказал Кит. — Он правда должен участвовать в университетской команде.
— Да, и скверно, что здесь нет профессионального футбола, ибо тогда его карьера была б обеспечена. Коулфэкс — последний в помете, кто, хоть я их всех и люблю, как обязан, обещает дать новое определение безрассудству на много поколений вперед. Таково старое проклятье капиталиста: способности, имеющие самое большое значение, — к примеру, деловая хватка, — не передаются по наследству.
— О, зато на поле, милостивый государь, он парняга боевой — такого любой капитан промышленности пожелает.
— Позвольте вам сказать. Коулфэкс раньше работал на меня в конторе на Жемчужной[116], летними каникулами, пятьдесят центов в час, это гораздо больше того, что он заслуживал. Я, бывало, отправлял его с разносом подмазки— «Вот — доставь это Советнику Такому-то. Внутрь не заглядывай». Юный идиот, не только послушный, но и буквальный, никогда не заглядывал внутрь. Еще надеясь, но все больше отчаиваясь, я продолжал отправлять его, вновь и вновь, всякий раз делая все очевиднее — вплоть до того, что из ранца у него торчали уголки зеленых и тому подобное, однако наивность этого щенка и такое выдерживала. Наконец, Господи помоги, я задействовала полицию, надеясь встряхнуть своего сына-имбецила так, что у него вновь завяжутся какие-то связи с Миром Действительности. Он бы и посейчас гнил в Могилах[117],[118], не сдайся я в этой борьбе и не начни в смысле наследника искать за пределами непосредственного кровного родства. Улавливаете?
— Со всем уваженьем, милсдарь, думаю, я читал такое как-то раз в грошовом романчике, постойте, что это я говорю, далеко не раз, а знаете, как это барахло вам мозги маринует....
— Меньше, молю вас, чем тот горшок с огурцами, что я породил. Я тут постепенно клоню к сравнительно шикарному предложенью.
— Чего я и боялся, милсдарь. — Кит осознал, что крепко стоит на ногах и способен спокойно выдерживать все более озадаченный взор Срездола.
— Черпать из изрядного доверительного фонда, наследовать несметные миллионы, когда я помру, — такое не по вам, молодой человек?
— Извиняюсь, но без понятия, каким манером вы их заработали, я б не сумел к ним много и добавить — скорее уж весь остаток своей жизни проведу в судах, отбиваясь от грифов-индеек, это не вполне совсем уж то, чем я метил занять свои взрослые годы.
— О как? У вас альтернативный план. Достойно восхищения, г-н Траверз. Расскажите же, мне правда интересно.
Кит молча перебрал список тем, в которые со Срездолом лучше не вдаваться, начиная с Теслы и его плана бесплатной всемирной энергии для всех, продолжая чарами векторизма, добротой и гениальностью Уильяма Гиббса.... Оставалось не слишком много того, о чем им можно было поговорить. И что-то тут еще.... Этот человек странно на него смотрел. Не по-отцовски или даже не по-отчимовски. Нет, то было — Кит чуть было не вспыхнул от смущенья — то было желанье. Его желали, по причинам, заходившим дальше того немногого, что он умел разобрать для начала в сей упадочнической восточно-побережной трясине похотливых анютиных глазищ.
Хоть он сюда и приехал с решимостью не судить это место строго, почти сразу же Кит увидел Йель насквозь. Здешняя книжная ученость, два или три хороших товарища, не вполне еще изувеченных до рефлексивной и мрачноватой осмотрительности, какой потребует руководство нацией, — это как раз было просто роскошно и чуть ли не воздавало за все остальное. Кит со временем разогнался, яркоглазый и рьяный, приставая к пока еще не представленным ему продавщицам субботними вечерами на Часовенной улице, даже прочесть лекцию на предмет векторизма — Гиббсова, Гамильтонова и далее, — ибо сия чудеснейшая из систем казалась ему обязанной улучшить жизни всех, кого он бы мог с нею познакомить, — даже если девушки бывали в этом совсем не всегда уверены.
— Ты их отпугиваешь, Кит. — ‘Фэкс, намереваясь выйти на «свиданку», осматривал выправку в зеркале комнат, что они делили. — Мой кузен знает предостаточно девушек, кто не прочь были б то и дело немножко поиграть с тобой в парчизи, вот только ты слишком повергаешь их в робость все этой своей арифметикой.
— Это не «арифметика».
— Ну вот. Я именно об этом. Девушки не понимают разницы и, что важнее, им все равно.
— Как обычно, ‘Фэкс, склоняюсь пред твоею мудростью во всех спортивных делах.
Никакого сарказма здесь не имелось в виду — да и не было даже возможно. К своим восемнадцати годам Коулфэкс Вибр уже развился в классического «коринфянина» своего времени, признанного знатоком — а по временам и чемпионом — лыж, поло, бега на длинную дистанцию, стрельбы из пистолета и ружья, охоты, воздухоплавания: список тянулся так далеко, что способен был вогнать в уныние любого наблюдателя с простыми повседневными навыками. Когда же наконец впервые появился на поляне Лиги плюща в убывающие минуты матча Йель — Принстон, ‘Фэкс забрал мяч из глубины их собственной зачетной зоны и прогнал его обратно к триумфальному заносу наперекор лучшим защитным усилиям противника, не говоря уж о кое-каких нечаянных помехах от своей команды. Уолтеру Кэмпу суждено было назвать это «великолепнейшим образцом бега по пересеченной местности в футбольной истории Йеля», а негритянская публика, проживавшая в Принстоне, спала в ту субботнюю ночь чуточку спокойнее, зная, что их хотя б на неделю уберегли от ватаг принстонских мальчишек, которые с воплями носятся по улице Уизерспуна, отдирая от домов веранды для победного костра.
— Ох, черт, я как-то почувствовал, что мне тесновато, — объяснял, бывало ‘Фэкс. — Просто нужно было хорошенько пробежаться.
Поскольку представления ‘Фэкса о досуге, что неудивительно, главным образом сосредоточивались на угрожающих жизни областях, они с Китом в этот первый год своего знакомства, как оказалось, подходили друг другу: Кит цеплялся за любой кусок внешнего и крепкого мира, как за плавник в яростной болтанке символов, действий и отвлеченных понятий, а ‘Фэкс, чирикая каждодневные гимны Рузвельтовой энергичности[119], находил в полурелигиозной привязанности Кита к векторизму заземленье и, насколько ‘Фэксу было
Ознакомительная версия. Доступно 87 из 437 стр.