Противоденствие - Томас Пинчон

Хотя предлог правосудия и притупил бы заточенную безжалостную кромку у радости самого деяния, едва ль имело значение, крал кафр камень или нет, и, поди знай, лишь дожидался нужного мгновения, чтоб вынести его с участка, где скорее выпадет случай тому, что за считаные минуты его бы у него самого украли — какой-нибудь другой кафр с полными легкими дыма дагги, в тот миг половчее, на каковом рубеже все стало б для него гораздо некрасивее и болезненней, нежели этот относительно человечный долгий спуск в пропасть сквозь голубую глину, боковые штольни просвистывают мимо все быстрей и быстрей — довольно приятно, мнил себе Флитвуд, поскольку чем дальше падаешь, тем там теплее, не так ли — быть может, даже почувствуешь, словно тебя возвращают в темную утробу....

Такое возникло позже, в снах, вместе с неизбежным лицом мертвеца, побелевшим от пыли, надвинувшимся близко. Как бы выглядывая из дыр в маске, глаза шевелились и поблескивали, потрясающе живые во плоти, которая запросто могла б оказаться искусственной. Казалось, нашептывал совет. Предупреждая, что в структуре мира — некое угрожающее неравновесие, и его следует исправить.

Затем всякий раз, когда Флитвуда не столько одолевал раскаяние, сколько ослепляло то, что ему показали тайные тылы богатства и то, как, рано или поздно, зависело оно от какого-нибудь убийства, редко ограничивавшегося однократностью. Он выучился ждать этого откровения, хотя иногда просыпался слишком скоро.

Его утешало мнить себе, что в кармическом гроссбухе кафр и еврей взаимно погашались. Но на самом деле, как Флитвуда поставили в известность в этих осознанных сновидениях ближе к рассвету, всего золота в Трансваале не хватит на покупку отпущения единственной минуты того, что там его ожидало. Он зло рассмеялся.

— Чистилище? Высший закон? Родня кафра гоняется за мной по всему свету? Да ладно.

Пигмеи в Клубе пялились на него с негласным презреньем. Китайцы на улицах проклинали его, и он, зная лишь несколько слов, все равно полагал, будто может разобрать «убить», «мать» и «еб». Пошли слухи о том, что Альден Ворманс собирает отряд — отправиться на север и добыть метеорит. Там не будет ни золота, ни алмазов, ни женщин, ни дыма, вызывающего сновидения, ни кули или черных, хотя, возможно, отыщется эскимос-другой. И — чистота, геометрия, холод.

Бросая быстрые взгляды на тропу за собой, Лью Бомрак склонен был видеть такое, что не обязательно там находилось. Конная фигура в черном пыльнике и шляпе, всегда неподвижная, повернутая боком в жесткой, залитой солнцем дали, лошадь нагнулась к бесплодной земле. Никакого на самом деле луча вниманья, если и есть там что-нибудь, то лишь углубленность в собственный скособоченный звездообразный силуэт, как будто это единственное, к чему луч этот вообще когда-либо стремился. Недолго пришлось убеждать себя, что вот это присутствие за ним сейчас, всегда чуть за пределом видимости, принадлежало одному и тому же субъекту — отъявленному динамитчику из Сан-Хуанов, известному как Пацан Кизельгур.

Пацану выпало привлечь к себе первоочередной интерес «Расследований Белого Города». Примерно в то время, когда Лью сходил с поезда на Союзном вокзале в Денвере, а беспорядки в Кёр-д’Алене начали растекаться в шахтерских местностях повсюду, когда едва ли день проходил без незапланированного динамитного взрыва где-нибудь, философия у городских детективных агентств покрупнее, вроде Пинкертонова и Тилева, начала меняться, раз оказалось, что работы у них столько, что на нее просто не хватает рук. Отталкиваясь от теории, что на нераскрытые дела можно смотреть, как банкир — на долговые обязательства, они принялись распродавать менее укоренившимся и, стало быть, более голодным заведениям, вроде «Белого Города», свои ярлыки с рисками повыше, а среди них — и давно искомого Пацана Кизельгура.

Все, похоже, знали его только по этому имени: «Кизельгур» — нечто вроде тонкодисперсной глины, ее пропитывали нитроглицерином, чтобы стабилизировать его до динамита. Родственники Пацана были якобы беженцами из Германии вскоре после реакции 1849 года[128], поначалу осели под Сан-Антонио, который будущий Пацан, в ком развилась неуемная тяга к высотам, вскоре покинул и, проведя сколько-то времени в горах Сангре-де-Кристо, рассказывали, вновь направился на запад — грезил о Сан-Хуанах, — хоть и не за деньгами из серебряных рудников, не за неприятностями, в какие мог попасть, — и на то, и на другое довольно легко было нажить: он к тому времени уже был достаточно взросл, чтобы это оценить. Нет, двинул он за чем-то другим. У различных рассказчиков этой повести имелись на этот счет различные соображения.

— Пистолетов не носит, ни дробовика у него, ни ружья — не, его отличительное тавро, то, что найдете у него в этих кобурах из тисненой кожи, — всегда те спаренные динамитные шашки, а еще дюжина.

— Пара дюжин, в больших патронташах поперек груди.

— Значит, парнягу легко узнать.

— Так оно могло б показаться, но не бывало такого, чтоб два свидетеля промеж собою сошлись. Как будто от взрывов тех память растрясает всем и каждому.

— Но, скажем, неужто даже медленная рука не могла б его просто пристрелить, пока он фитиль не запалит?

— Не стал бы на это ставить. У него при каждой кобуре такой хитрый боек с ветрозащитой, как безопасная спичка, поэтому надо ему лишь выхватить — и херовина эта уже горит и готова к броску.

— Да и запалы быстрые. Кое-кто из ребят с Анкомпагре это выяснил как раз прошлым августом, хоронить осталось только шпоры да пряжки ременные. Даже старина Мясник Кэссиди и иже с ним давай ворковать, словно полный амбар с голубями, когда б Пацан в округ к ним ни заехал.

Конечно, никто никогда не был толком уверен, кто в банде и у Мясника Кэссиди гужуется. Легендарных деяний и там хватало, но свидетели никогда не могли поклясться безоглядно, кто в каждом случае точно делал что, и — превыше страха перед воздаяньем — там будто бы сама физическая внешность на самом деле менялась, отчего не только непоследовательно придавались клички, но и сама личность становилась другой. Происходило ли там что-то — что-то существенное — с человеческой личностью выше определенного удаления от уровня моря? Многие приводили наблюдение д-ра Ломброзо: народ с низин склонен быть покорным и законопослушным, а вот горные местности порождают революционеров и отщепенцев. Конечно, так было в Италии[129]. Теоретики недавно обнаруженного подсознательного ума, неохотно выбрасывающие любую переменную, которая может