Звезда за облаками - Artyr Gor

Она посмотрела в окно на поднимающееся над Чеджу солнце и сухо, едва заметно улыбнулась уголками губ.

— Ну что, — тихо, со сдержанным хрипом прошептала Со Ын в пустую палату. — Пора вставать. Впереди меня ждёт много дел.

В палате интенсивной терапии Центральной больницы города Чеджу висела особенная, почти молитвенная тишина, какая бывает только в отделениях, где люди возвращаются с той стороны небытия.

Календарь на стене ординаторской показывал субботу, 3 июня 2000 года.

Прошло полных три дня с того момента, как Чон Со Ын открыла глаза. Три дня, течение которых для больничного персонала превратилось в настоящий профессиональный психоз. Заведующий отделением нейрохирургии, доктор Ким Сон Хо — пожилой, седой кореец в золотых очках с толстыми линзами — заходил в третью палату каждые два часа. За ним по пятам шествовала свита из молодых интернов и медсестёр, ходивших на цыпочках и дышавших через раз.

Врачи искренне боялись. В медицинской практике острова Чеджу еще не было случая, чтобы четырнадцатилетний ребенок с тяжелейшей травмой у основания черепа, разрывом сосудов и десятидневной атонической комой третьей степени не просто выжил, а восстановился с пугающей, почти аномальной скоростью. Отёчность мозга спала без следа за сорок восемь часов, рефлексы были идеальными, а уровень гемоглобина в крови поднимался так, будто девочку кормили парной вырезкой и ноотропами последнего поколения, а не капали обычный глюкозный раствор.

Но больше всего врачей пугало спокойствие самой Со Ын.

Они ожидали увидеть плачущего, напуганного ребёнка с посттравматическим синдромом, истериками и страхом перед громкими звуками и светом. Да вообще овощ. Вместо этого Со Ын сидела на застланной больничной койке невероятно ровно, держа осанку так, словно прошла школу выправки у военных на Согвипхо. Её карие глаза смотрели на окружающих с глубоким, осознанным посылом уважительного, но абсолютно прохладного спокойствия.

— Со Ын-а… — мягко, ровным, баюкающим голосом произнёс доктор Ким, медленно приближаясь к койке и протягивая маленький фонарик. — Ты меня слышишь, милая? Не нервничай, ладно? Всё хорошо. Ты в безопасности. Мы просто проверим твои глазки. Очень плавно, не делай резких движений…

Медсёстры за его спиной смотрели на девочку с такой сентиментальной нежностью, словно она была сделана из тончайшего фарфора, который мог треснуть от громкого слова.

— Смотри на мой палец, милая. Вот так… Не торопись, не напрягай головку… Если почувствуешь тошноту или головокружение, сразу скажи, хорошо? Запомни, тебе сейчас ни в коем случае нельзя волноваться. Никаких переживаний, никаких мыслей о доме.

Со Ын следила за пальцем врача. Внутренний голос Артёма в её голове тихо покровительственно ухмыльнулся: «Видала, мелкая? Они с тобой, как с хрустальной вазой на серванте. Едва не сюсюкают. В ростовской городской больнице № 2 после дежурства санитар бы уже рявкнул: "Вставай, девка, не занимай койку!". А тут — "не напрягай головку"… Скажи им, что ты готова нормы ГТО сдать».

Со Ын едва заметно сжала губы, подавляя всплывшую внутри ростовскую иронию.

— Я чувствую себя хорошо, доктор Ким, — ответила она. Голос прозвучал ровно, тише обычного, но без малейшей дрожи. — Голова не болит. Тошноты нет.

— Слава богам, слава богам… — зашептала старшая медсестра, прикладывая ладонь к груди. — Настоящее чудо Халласана.

— Выписка оформлена, — тихо сказал доктор Ким, заглядывая в медицинскую карту. — Твой дедушка, господин Кан Чхоль Мин, уже завершает формальности на первом этаже. Проживёшь у них. Но пообещай мне, Со Ын: никакого физического труда, никакой тяжёлой работы на кухне или в море. Только покой, каша и свежий воздух.

— Хорошо, доктор, — кивнула Со Ын.

Когда врачи и медсестры тихо, на цыпочках покинули палату, прикрыв за собой белую дверь без стука, Со Ын осталась одна. Она спустила ноги с койки и аккуратно завязала шнурки на своих единственных поношенных парусиновых туфлях.

Внезапно ручка двери снова медленно опустилась.

В палату, тяжело дыша и опираясь на резную клюку из кизилового дерева, вошла сухая, сгорбленная старая женщина. На ней был традиционный тёмно-серый жилет гальот, выкрашенный соком дикой хурмы — традиционная одежда стариков Чеджу — и длинная широкая юбка. Это была госпожа Пак.

В деревне Тэпён эту восьмидесятилетнюю старуху боялись и уважали больше, чем местного старосту. Она была главой клана Пак — женщиной с железным характером, дерзнувшей в свое время выдержать голодные годы после войны и поднявшей на ноги троих сыновей. Её младший сын, тот самый пятидесятилетний трактирщик и ростовщик Пак, мысленно улыбался всем вокруг, но перед своей матерью ходил по струнке.

Старуха Пак прикрыла за собой дверь, встала у порога и долго, тяжелым, пронизывающим взглядом смотрела на девочку. В её блёклых, покрытых катарактой глазах читались сложная смесь стыда, гнева и старой языческой богобоязненности.

— Жива… — глухо, с треском в сухом горле проговорила госпожа Пак. — Духи Халласана не взяли твою душу, Со Ын-а. Значит, твой срок ещё не пришёл.

Она сделала несколько шагов по линолеуму палаты, громко стуча кизиловой клюкой, и опустилась на край деревянного табурета.

— Я пришла одна. Пока твои дед с бабушкой на первом этаже бумаги подписывают, — старуха тяжело вздохнула, вытирая сухим уголком платка пожелтевшие губы. — Я пришла извиниться перед тобой, девочка. От лица своего рода. Мой сын… мой младшенький сопляк, господин Пак… Он совсем потерял берега. Я знала, что он жесткий человек, что он даёт деньги под процент и скупает имущество банкротов. Но я не знала, до чего он докатился в своей жадности!

Старуха гневно стукнула палкой об пол.

— Сговориться с твоим пьяным отцом! Придумать, что он заберёт тебя, четырнадцатилетнюю девку, к себе в дом на причал, а потом, как исполнится шестнадцать, сделает своей второй женой или спутает с портовыми контрабандистами! Дурак! Выродок! Он думал, если на Чеджу упадок, так можно из людей рабскую скотину делать?!

Она залезла сухой, сморщенной ладонью во внутренний карман своего плотного жилета и достала оттуда пухлый, запечатанный конверт из плотной крафтовой бумаги.

— На, возьми, — старуха силой вложила конверт в тонкие пальцы Со Ын.

— Что это, госпожа Пак? — тихо спросила девочка.

— Здесь пятьсот тысяч вон, — шёпотом, чеканя каждое слово, произнесла старуха. — Пять пачек по сто тысяч вон. Мой сын о них не знает. Это мои личные деньги, я собирала с продажи сушёных мандариновых корок и агар-агара.

Со Ын удивленно посмотрела на конверт. В 2000 году пятьсот тысяч вон на Чеджу были огромными деньгами. На них семья могла скромно жить несколько месяцев, а для четырнадцатилетнего ребенка это было состояние.

— Зачем вы мне