Звезда за облаками - Artyr Gor

— Шагни ещё раз, отец, — тихо, но с такой невероятной стальной угрозой проговорила Со Ын, что в мастерской на мгновение повисла звенящая тишина. — И я переломаю тебе оба колена. Слышишь меня? Сделай шаг.

— Ах ты… с-сука! — заикаясь от неожиданности и бешенства, прохрипел отец и занёс свою тяжелую рабочую руку для удара.

Но нанести удар он не успел.

ГРОМ и МОЛНИЯ!

Входная дверь мастерской не просто открылась — она влетела внутрь от сокрушительного пинка. На пороге, подобно древней языческой фурии острова Чеджу, стояла сама госпожа Пак.

В её руках была та самая тяжёлая кизиловая клюка, вымоченная в морской солёной воде и сушёная десятилетиями. Лицо восьмидесятилетней старухи было искажено таким праведным, невероятным гневом, перед которым меркла любая уличная дерзость.

— ВЫРОДКИ! СУЧЬИ ПОТРОХИ! — истошно, на всю деревню закричала старуха Пак, переходя на суровый, древний диалект Чеджу сатури.

Она занесла клюку и со всего размаху опустила ее на широкую спину своего сына-растовщика.

ХРЯСЬ!

— А-а-а-а-ай! Мама! Ты что, с ума сошла?! — взвыл господин Пак, подпрыгивая на месте и закрывая лысину локтями.

— Я тебе дам "с ума сошла"! — старуха наносила удар за ударом с точностью и силой опытного молотобойца. — Я тебе дам "мои деньги"! Я тебе дам "девку забрать"! Собака! Бесстыдник! Ты своего отца в гробу переворачиваться заставляешь своей жадностью!

ТРЕСК! ХРУСЬ!

Клюка гуляла по плечам, ягодицам и спине господина Пака. Бандит, скуля и извиваясь, как побитый пес, начал пятиться к выходу, сбивая на своем пути бамбуковые перегородки.

— А ты куда уставился, пьяное чучело?! — госпожа Пак развернулась к Чон Чхоль Су и с размаху врезала ему палкой точно по голени.

— Угх-х-х! — взвыл отец Со Ын, хватаясь за выбитую кость и завалившись на один бок.

— Пошли вон из этого дома! — задыхаясь от ярости, кричала старуха, нанося новые и новые удары по обеим нападавшим. — Если я еще раз увижу вас возле мастерской Кан Чхоль Мина — я сама пойду к начальнику полиции Согвипхо! Я расскажу, где у тебя, сын, лежит контрабандный алкоголь и как ты прячешь незарегистрированные игровые автоматы! Вон отсюда! Выметайтесь, твари!

Под градом беспощадных ударов кизиловой палки и оглушительными проклятиями господин Пак и Чон Чхоль Су, скуля, матерясь и спотыкаясь о порог, вывалились во двор и наперегонки бросились к калитке.

Старуха Пак тяжело дышала, опираясь на свою клюку. Она поправила съехавший набок серый платок, посмотрела на опешившего деда Каня и тяжело выдохнула:

— Прости, Чхоль Мин. Прости, старик. Больше они сюда не придут. Я запру сына в подвале, если потребуется. Они вас не тронут.

Она развернулась и, громко стуча палкой по базальтовой мостовой, ушла вслед за униженными агрессорами.

Около девяти часов вечера, когда шум скандала окончательно улегся, а за окнами Тэпёна остался только глубокий, тёмный шум океанского прибоя, в жилой комнате установилась особая тишина.

В центре комнаты на циновке стоял низкий обеденный столик. На нём остывала скромная трапеза: пиала со свежим варёным рисом, чашка с острой редькой и небольшая тарелка с сушёной анчоусной мелочью.

Дед Кан сидел, скрестив ноги, и молча смотрел на свои старые, покрытые шрамами мозолистые руки. Бабушка подливала в чашки горячий чай из диких чаберных трав. Со Ын сидела напротив них, сохраняя абсолютное, монолитное спокойствие.

— Они не оставят нас в покое, Со Ын-а, — тихо, тяжёлым басом проговаривал дед Кан, не поднимая глаз. — Сегодня старуха Пак их разогнала. Завтра она заболеет или сляжет. Чхоль Су пропил человеческий стыд, а Пак запомнил эту обиду. Наш Чеджу… он маленький. Здесь негде спрятаться от злобы. Они будут караулить тебя на пристани, будут пакостить у школы, не дадут тебе доучиться.

— Да, милая, — тихо заплакала бабушка, вытирая глаза уголком фартука. — Тебе нельзя здесь оставаться. Твой талант, твой голос, твоя жизнь — всё это сгорит здесь, в Тэпёне, среди рыбы и пьяных скандалов.

Со Ын молча прикоснулась к руке бабушки. Внутри неё Артём Воронов чётко и спокойно надиктовывал стратегию: «Старики правы на все сто процентов. На Чеджу у тебя нет будущего. Твой рубеж — Сеул. Там миллионы людей, там музыкальная индустрия, там тебя никто не найдет. С понедельника начинаем подготовку».

Со Ын подняла глаза на дедушку с бабушкой.

— С понедельника мы начнём действовать, — спокойно и твердо ответила она. — Я знаю, что делать.

Больше ни единого слова о скандале или опасности в тот вечер сказано не было. В доме Кан установилась тихая, звенящая пауза — то самое затишье перед большим, решающим прыжком.

Понедельник, 5 июня 2000 года, выдался на Чеджу солнечным, с ясным небом и лёгким прохладным бризом, доносившем с побережья солёный запах водорослей и мокрого базальта.

Со Ын шла в школу медленным, ровным шагом. На ней была стандартная тёмно-синяя школьная форма, которая после недели в больнице казалась ещё просторнее. Каждое движение девочки сопровождалось внутренним контролем Артёма: мышечный тонус возвращался, баланс вестибулярного аппарата после травмы был идеальным, а короткая стрижка от бабушкиной подруги, скрывавшая аккуратный розовый шрам за левым ухом, придавала ей дерзкий, немного мальчишеский вид.

Школьные уроки прошли как в тумане — но не от усталости, а от тотальной скуки. Артём с легкостью щелкал задачки по алгебре и сухо воспринимал исторические даты, этот уровень он ещё мог потянуть, пока сама Со Ын ждала главного момента этого дня.

Едва прозвенел финальный звонок, оповестивший об окончании занятий, Со Ын, не задерживаясь, направилась в подвальное помещение старого школьного корпуса. Именно там, за тяжёлой дверью, обитой пожелтевшим дерматином для звукоизоляции, располагался школьный гитарный кружок.

Едва она толкнула дверь, на неё обрушилась привычная, родная атмосфера: густой запах канифоли, палёного трансформаторного масла от старого корейского усилителя, дешёвого яблочного газированного напитка и виниловой пыли. На стенах подвала хаотично висели вырезки из журналов с изображениями Seo Taiji and Boys, H.O.T., Nirvana и Korn.

В углу за письменным столом сидел руководить кружка — пожилой преподаватель музыки господин Ли. Он пил горячий чай из эмалированной кружки и настраивал старенькую акустику Cort. На потёртом кожаном диване напротив него расположились трое неразлучных подруг Со Ын: Хэ Джин, Су Джин, Джи Су.

Девчонки сидели с мрачными лицами, гоняя по магнитофону GoldStar зажёванную кассету. Но