Звезда за облаками - Artyr Gor

— Ха-ха-ха! Ну вы скажете тоже — две пары кроссовок! — засмеялась Со Ын. — Где мы на Чеджу найдем две пары крутых кроссовок?! Разве что у Пака из магазина ночью украсть!

— А что? И украдём! — хохотнула Хэ Джин, бросая в Со Ын подушкой. — Ради нашей будущей звезды из Сеула мы готовы на любое преступление!

Подвал снова заполнился звонким, девчоночьим хохотом. Они подшучивали друг над другом, примеряли воображаемые наряды, кривлялись перед зеркалом и пили газированную воду, совершенно не догадываясь о том, что Со Ын действительно наденет все эти вещи уже через пару дней.

Со Ын смеялась вместе с ними от всей души. Но внутри неё, под надёжной защитой воли Артёма Воронова, уже сложился идеальный план. Конверт с пятьюстами тысячами вон от госпожи Пак лежал в тайнике под полом в мастерской дедушки. Одежда и рюкзак будут собраны завтра.

Пока подруги в подвале школьного клуба с хохотом спорили о фиолетовых джинсах-трубах и подбирали кроссовки, внутри сознания Со Ын шла тихая, глубокая работа.

В глубине её подсознания, там, где белел призрачный туман и отражались далёкие туманности, Артём Воронов сидел на краю застывшего зеркала воды, обняв колено и глубоко задумавшись.

Он внимательно наблюдал за девочкой через призму её восприятия: за тем, как она движется между узкими подвальными стеллажами, как поворачивает корпус, как берёт гитару. И чем больше Артём смотрел на неё, тем чётче понимал одну простую, фундаментальную вещь.

«Бокс… Черт возьми, какой бокс, Воронов?» — мысленно проворчал он самому себе, качая головой.

Уличные драки, жесткие левые хуки, постановка локтя, сбитые костяшки и сухая спецназовская агрессия — всё это было незаменимо там, в ростовских подворотнях Нахаловки или в раскалённых ущельях под Кандагаром. Но Со Ын была четырнадцатилетней корейской девчонкой. Нежной, тонкокостной, с изящными пальцами музыканта и душой, сотворённой для сцены и любви.

Посылать ее в жестокую индустрию шоу-бизнеса Сеула с рефлексами уличного драчуна было ошибкой. Избить задиру на улице — это одно, но выжить на сцене и покорить миллионы — совсем другое. Ей нужна была не разрушительная сила, а идеальная, абсолютная пластика.

И тут Артём вспомнил про свой второй, совсем не «военный» багаж.

Мало кто из его боевых товарищей знал, что до музыкального училища и до того, как надеть сержантские погоны, Артём с пяти до четырнадцати лет отдал спортивно-бальным танцам. Девять лет ежедневных, изнурительных тренировок у жёстких консерваторских преподавателей: ча-ча-ча, самба, румба, пасодобль, венский вальс и квикстеп. Девять лет выработки идеальной осанки, координации, нечеловеческого чувства ритма и умения держать баланс на любой поверхности.

«Вот что тебе нужно, мелкая, — мысленно обратился Артём к Со Ын, заменяя в ее нейронной сети жёсткие боксёрские алгоритмы на лёгкие, стальные нити танцевальной механики. — Бокс мы оставим на крайний случай. А вот бальная школа — это твой главный козырь».

Артём начал аккуратно «переворачивать» ее мышечную память:

Баланс и вес тела: Вместо тяжёлой, прижатой к земле боксерской стойки с согнутыми коленями, Со Ын почувствовала, как её позвоночник выпрямляется, будто натянутая струна комунго. Макушка тянется вверх, плечи опущены и раскрыты, а центр тяжести идеально распределяется по стопе.

Синхронизация с корейским фольклором: Это отдавалось в ней удивительным резонансом. Традиционные корейские народные танцы, которым её с детства учила бабушка Кан для деревенских праздников Синбён, строились на мягких, пружинящих шагах, плавных движениях рук и глубоком дыхании диафрагмой. Латиноамериканская экспрессия Пасодобля и Румбы с их резкими фиксациями и взрывной экспрессией идеально «наложились» на мягкую, текучую грацию корейского танца.

Работа на сцене: Теперь каждое её движение — даже простой шаг по подвалу школьного клуба — обретало невероятную, магнетическую точность. Она научилась контролировать взгляд, держать спину перед гипотетическим зрительским залом и чувствовать ритмическую сетку любой сложности не просто слухом, а всем телом — от кончиков пальцев рук до пяток.

Со Ын, сидевшая на диване между Ми Чжин и Е Джин, вдруг неосознанно поправила плечи. Её осанка изменилась за долю секунды: исчезла даже малейшая сутулость, шея вытянулась, а движения кистей рук, когда она тянулась за баночкой газировки, стали настолько точными, грациозными и наполненными скрытой силой, что Су Хён на секунду застыла, уставившись на нее.

— Со Ын-а… — тихо проговорила Джи Су, прищурившись. — Ты как-то странно двигаешься.

— Как странно? — улыбнулась Со Ын, плавно, с идеальным балансом поворачивая к ней корпус.

— Не знаю… Как будто ты не на старом диване сидишь, а перед королевской семьёй стоишь. Ты где такой выправке научилась?

Со Ын про себя тихо усмехнулась, слыша, как в ее голове Артём Воронов довольным тоном промурлыкал: «Это называется школа Дворца культуры завода "Ростсельмаш", милая. Сеул от твоей хореографии с ума сойдет».

Понедельник, 5 июня 2000 года, подходил к концу. Над деревушкой Тэпён опустились густые, темно-синие бархатные сумерки. Океан за окном утих, накатывая на базальтовые рифы медленными, сонными валами. Воздух наполнялся прохладой, запахом высыхающих на берегу водорослей и тонким дымком из печных труб, в которых жители доготавливали скудный ужин. Гребешок на пару или устрицы с водорослями. На худой конец ели морского ежа с соусом.

Вернувшись из прохладного школьного подвала, где размещалась коморка гитарного кружка, Чон Со Ын первым делом помогла бабушке Кан по хозяйству. Она наносила несколько вёдер чистой, студёной воды из колодца во дворе, вымыла деревянную посуду и аккуратно убрала со стола после нехитрой трапезы. Каждое её движение теперь отличалось особой, нехарактерной для прежней девочки собранностью и экономией сил — сказывалась память и привычки Артёма Воронова, привыкшего действовать чётко и без лишних суетливых жестов. Ну и желание девочьки как можно быстрее привыкнуть к новым ощущениям.

В доме установилась та самая плотная, светлая тишина, когда весь тяжёлый дневной рабочий день закончен, а вечер наконец-то принадлежит только собственным мыслям, чувствам и музыке.

Со Ын прошла в центральную комнату дома — просторную, прохладную, с чистыми свежими циновками, густым запахом сухой сосны и полированными деревянными стойками, на которых сушились заготовки для корейских национальных инструментов — каягымов и комунго. Дед Кан собирал их долгими зимними вечерами, вкладывая в каждую деревянную планку душу и многолетний опыт ремесленника.

В углу комнаты на резной деревянной подставке стоял старенький японский кассетный магнитофон National с пожелтевшими от времени пластиковыми кнопками. Со Ын подошла к нему, достала из школьной сумки кассету, которую ей перед самым уходом из школы тайком сунула в карман Ми Чжин, и аккуратно вставила ее в дэку. Это был свежайший,