Звезда за облаками - Artyr Gor
— Мы сделаем всё официально, до единой бумажки и каждой печати, — добавила бабушка Кан, ласково сжимая прохладную ладонь внучки. — Чтобы ни один сеульский полицейский или чиновник не смог к тебе придраться! В пятницу ты получишь все документы на руки, мы тихо отметим твоё четырнадцатилетие, а в субботу утром… в субботу, 10 июня, ты сядешь на утренний паром до Мокпхо.
Бабушка поднялась, подошла к старинному резному комоду и достала из дальнего угла плотный тканевый сверток. Она положила его перед Со Ын и аккуратно развернула узлы. Внутри лежала ровная, пахнущая сухой травой пачка старых, аккуратно выглаженных купюр достоинством по десять тысяч вон.
— Здесь триста тысяч вон, Со Ын-а, — тихо сказала бабушка. — Это наши с дедом сбережения за последние три года. Мы откладывали их на ремонт протёкшей крыши мастерской, но крыша подождет. Твоя жизнь и твоё будущее стократ важнее. Возьми их. Мы любим тебя и боимся отпускать. Но мы с дедом в этом возрасте сами ушли из семей. И как видишь в порядке. Если бы не кризис… А крышу мы починим позже.
Со Ын сглотнула подступивший к горлу тяжёлый ком. Вместе с пятьюстами тысячами вон, которые ей отдала госпожа Пак, у нее на руках оказывалась огромная сумма — 800 000 вон!
«Восемьсот тысяч… — отчеканил Артём Воронов в её голове с уважением. — Мелкая, да с такими деньгами в Сеуле ты полгода спокойно проживёшь, даже если вообще работать не будешь! Твои старики — золотые люди. Такое отношение нужно ценить и отрабатывать на все сто».
В этот момент дед Кан молча поднялся со своего места, вышел в прохладную мастерскую и через минуту вернулся, неся в обеих руках большой, тяжёлый жёсткий футляр из чёрной кожи с латунными защёлками.
Дед аккуратно положил футляр на стол и со щелчком отжал замки. Внутри на мягком тёмно-бордовом бархате лежала потрясающая, штучная акустическая гитара: сочный гриф из красного дерева, верхняя дека из идеальной резонансной ели, выжженный от руки тончайший орнамент вокруг розетки и идеальные, сверкающие хромом колки.
— Это моя лучшая работа за всю жизнь, — тихо сказал дед Кан, гладя сухими пальцами выдержанное дерево гитары. — Я делал ее пять лет назад для одного богатого сеульского музыканта, но тот попал в тюрьму и не смог забрать заказ. Я никому ее не продавал, хранил здесь. Это гитара мастерской Кан Чхоль Мина. В ней моя душа и моё мастерство, Со Ын-а. Возьми её с собой. Пусть она поёт вместе с тобой в Сеуле.
Со Ын бережно, с трепетом провела пальцами по струнам. Гитара отозвалась невероятно глубоким, чистым, бархатным звуком, который заставил вибрировать воздух в комнате.
— Спасибо, дедушка… Спасибо, бабушка… — прошептала Со Ын, крепко обнимая стариков. — Я сберегу её. И я обязательно докажу, что вы гордитесь мной не напрасно. Я вас очень-очень сильно люблю.
Во вторник, 6 июня 2000 года, ранним утром, едва над морем занялась первая розовая полоса рассвета, бабушка Кан отправилась на самый край деревни Тэпён. Там, за поросшими тёмным мхом базальтовыми утёсами, где океанский ветер день и ночь с рёвом бьет о чёрные скалы, стоял старый деревянный дом с соломенной крышей. В нём жила самая старая мудан (шаманка) южной части острова Чеджу — Бабушка Хва Мён, которой, по слухом местной детворы, шёл уже десятый десяток.
Бабушка Кан взяла с собой свежевыпеченные рисовые хлебцы, чашку белого мёда и нательный платочек Со Ын, чтобы попросить у духов предков защиты и благословения для внучки перед дальней и опасной дорогой.
В доме шаманки пахло сушёными горными травами, сосновой смолой, сандалом и высушенной морской солью. Старая мудан сидела на бамбуковой циновке перед дубовым алтарём, украшенным медными колокольчиками, ритуальным ножом и цветными шёлковыми лентами.
Когда бабушка Кан выложила дары и тихим, дрожащим голосом поведала о бедах семьи, о страшной травме девочки, о посягательствах отца и о намерении отправить Со Ын одной в далекий и чужой Сеул, шаманка долго молчала. Она взяла в свои высохшие, похожие на кору старого дуба ладони платочек девочки, закрыла глаза и застыла, погрузившись в глубокий транс.
Медные колокольчики на алтаре вдруг сами собой тихо, пронзительно зазвенели, хотя все окна и двери в доме были наглухо закрыты от утреннего ветра.
Мудан Хва Мён резко открыла глаза. Её зрачки были необычайно расширены, а взгляд смотрел куда-то сквозь бабушку Кан, в самую глубину времен и пространств.
— Не держи её, — глубоким, раскатистым голосом, совсем не похожим на привычный говор ветхой старухи, произнесла шаманка. — Если оставишь ее здесь, на Чеджу — она угаснет, как догорающий уголь в пепле. Её истинный путь лежит на север, в великий город из камня, стекла и железа.
Бабушка Кан испуганно сжала руки на груди:
— Но она ведь совсем дитя! Ей исполняется всего четырнадцать! Как же она выживет одна в Сеуле, среди чужих и жестоких людей?
Старая мудан тихо, загадочно усмехнулась и бросила на алтарный поднос три древние бронзовые монеты. Монеты звякнули и легли в идеальную, строгую линию.
— Дитя? — шаманка качнула головой. — В этой девочке больше нет прежней детской слабости. В ночь, когда над морем бушевал шторм и её дух висел на тонком волоске, Небеса ниспослали ей великую защиту. За её левым плечом встал дух-хранитель. Он пришёл из далеких, холодных земель, сквозь время, огонь и смерть. У него стальная воля, память опытного воина и мудрость человека, видевшего гибель и возрождение. Он молод, неопытен и когда-то уйдёт. Но он ей поможет.
Бабушка Кан застыла, не смея даже перебить дыханием.
— Этот хранитель станет её защитником и её учителем, — продолжала мудан, указывая сухим, кривым пальцем на монеты. — Он даст её голосу ту силу, которая заставит миллионы сердец биться в унисон. Скоро ты увидишь её но не сможешь коснуться. Она станет великой. Её имя узнает вся страна, а затем и весь мир. Не бойся за нее, женщина. Любая беда, любой враг, что встанет на ее пути в Сеуле, разобьётся об этого невиданного стража. Но всего избежать не дано. Отпускай её с легким и спокойным сердцем.
Вернувшись домой, бабушка Кан в деталях пересказала этот удивительный разговор дедушке Со Ын.
Со среды по четверг школьный гитарный подвал превратился в настоящую