Звезда за облаками - Artyr Gor

Диагноз дежурного нейрохирурга был беспощаден: Кома III степени (атоническая). Прогноз — летальный.

Пока медики в палате интенсивной терапии подключали трубки ИВЛ и капельницы к бессильному, бледному телу Со Ын, в подпространстве её умирающего разума происходило то, что науке объяснить было невозможно.

В момент удара об оковку сундука серебряная пластина на шее девочки нагрелась до температуры раскаленного железа.

Языческие руны Чеджу и янтарный центр амулета вспыхнули ярким, слепящим серебристо-голубым светом. Древняя магия острова, разбуженная смертельной угрозой носителя и ритуалом бабушки Кан, разорвала плотную ткань времени и пространства.

За тысячи километров от Кореи и за двенадцать лет до этого момента — в мае 1988 года — на раскаленных от солнца древних скалах провинции Кандагар в Афганистане умирал от ран гвардии сержант советского спецназа Артём Воронов. Снайперской пулей в грудь он закрыл своего раненого друга Лёху, давая роте возможность отойти к бэтэрам. Его сердце остановилось на душной афганской земле, когда ему было всего двадцать два года..

Но его душа, чистая, несломленная, полная страсти к музыке и защите слабых, не ушла в небытие. Все эти двенадцать лет она дрейфовала в межмировом эфире, удерживаемая памятью и любовью.

И в майскую ночь 2000 года магия амулета Синнгё притянула душу Воронова к гаснущему маяку четырнадцатилетней корейской девочки.

Серебряная пластина замкнула цепь. Два угасающих потока сознания сплелись в единый узел.

В реанимационной палате прибор ЭКГ, секунду назад выводивший извилистую, умирающую линию, вдруг издал громкий, длинный писк… и начал выбивать чёткие, упругие пики:

Бип… Бип… Бип…

Пульс выровнялся. Но это был не просто пульс выжившего ребёнка. Это был пульс двух жизней, ставших одной цельной судьбой.

Реанимационная палата № 3 Центральной больницы города Чеджу была погружена в стерильный, полусонный полумрак. Тихо пощёлкивал дозатор капельницы, подававший физраствор и ноотропы, раз в три секунды с тяжёлым шипением прогибалась резиновая груша аппарата искусственной вентиляции легких, а монохромный экран монитора вычерчивал ровные, но слабые зубцы кардиограммы.

Для врачей и бабушки Со Ын была просто безнадежным телом: избитая четырнадцатилетняя девочка с бритым затылком, тугой марлевой повязкой, скрывающей шов от трепанации, и гематомами на бледных щеках.

Но внутри её подсознания кипела совершенно иная реальность.

Здесь не было ни больничных стен, ни запаха лекарств, ни боли. Со Ын стояла посреди бесконечного, тихого пространства, затопленного плотным, молочно-белым туманом. Под ногами простиралась гладкая, как зеркало, застывшая вода, в которой отражались не облака, а далёкие, мерцающие звёздные туманности.

А напротив неё стоял человек.

Это был высокий, широкоплечий парень лет двадцати. На нём была помятая, выгоревшая до светло-песочного цвета советская полевая форма-«афганка» с засученными по локти рукавами, расстёгнутым воротником и потемневшей от пота тельняшкой. На его груди темнело пулевое отверстие, но крови не было. В его руке была зажата потёртая медная труба с потемневшими клапанами, а за спиной висел короткий автомат АКС-74У с царапинами на прикладе.

У него были русые, слегка вьющиеся волосы, упрямый подбородок с ямочкой и невероятно светлые, серо-голубые глаза.

Со Ын сжалась, привычно закрывая голову руками и ожидая удара.

— Эй… Ты чего, мелкая? — раздался парящий в тумане звук. Голос был незнакомым, глубоким, с мягкими ростовскими интонациями, но Со Ын, к своему изумлению, понимала каждое слово — не ушами, а прямо внутри головы. — Опусти руки. Я не бью девчонок. И вообще никого без причины не бью.

Девочка медленно опустила дрожащие ладони.

— Ты… кто? — прошептала она по-корейски. — Я умерла? Это ад?

— Это не ад, Со Ын-а, — парень сделал шаг вперед, и под его тяжёлыми военными берцами по зеркальной воде пошли тихие круглые волны. — И ты не умерла. Хотя была к этому чертовски близка. Меня зовут Артём. Артём Воронов. Я… гвардии сержант. Из Ростова-на-Дону.

— Где это?.. — растерянно спросила она.

— Далеко. Очень далеко на севере, — Артём улыбнулся, и от этой спокойной, открытой улыбки в холодном тумане словно стало теплее. Он опустился на одно колено, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Моя война закончилась двенадцать лет назад, в восемьдесят восьмом под Кандагаром. Моё тело давно лежит в сухой ростовской земле на Северном кладбище. А вот почему я оказался в твоей голове… Думаю, это спасибо твоему амулету и твоей бабушке.

Со Ын невольно коснулась груди. Там, в пространстве подсознания, амулет горел ярким, тёплым янтарным светом.

— Всё это время, пока врачи капают тебе лекарства, мы с тобой здесь, — продолжить Артём. — И нам надо очень о многом поговорить.

Первые три дня комы не было слов. Был Шоковый Перехлёст Памяти.

В этом белом тумане их жизни раскрылись друг перед другом, как две развёрнутые книги, брошенные на ветру. Они не просто рассказывали — они проживали прошлые жизни друг друга на физиологическом, эмоциональном уровне.

Со Ын на себе почувствовала, каково это — быть Артёмом Вороновым:

Она ощутила тяжесть боксерской перчатки на тренировках в ростовском спортивном клубе «Трудовые резервы», реактивную скорость левого хука, жёсткий уличный инстинкт, когда тебя зажимают в переулке хулиганы с Нахаловки, и умение держать удар, даже если во рту вкус собственной крови. Первый поцелуй и не только.

Она услышала идеальный, кристальный строй медной трубы на экзамене в музыкальном училище имени Ипполитова-Иванова. Увидела, как Артём сутками разбирал партитуры Баха, полифонию и сложные джазовые гармонии, выстраивая ноты в идеальные конструкции.

И она пережила его последний майский день 1988 года: палящее солнце Афганистана, раскалённый металл БМП-214, липкий страх, свист ветра, летящего с базальтовых круч, и то, как Артём, не задумываясь, прекрыл раненого друга Лёху, приняв пулю в грудь.

А Артём Воронов прошёл через весь кошмар четырнадцатилетней корейской девочки:

Он прочувствовал ледяную воду, разрывающую суставы пальцев при чистке мелкого окуня в пять утра.

Он ощутил глухую, удушливую тоску острова Чеджу, запах тухлого ила и страх перед пьяными шагами отца по бамбуковому полу.

Он услышал, как шёлковые струны комунго в мастерской деда Кан сливаются с тяжёлым, ломаным речитативом кассет Onyx, Korn и The Offspring, которые Со Ын тайком перематывала карандашом в лодочном сарае.

И он пережил ту самую секунду, когда дубовый сундук расколол её затылок, погружая мир в кровавую тьму.

На шестой день комы Артём сидел на зеркальной воде, поджав ноги, и молча слушал, как Со Ын на коленях переводит перед ним