Окно с видом на счастье - 2 - Наталья Игоревна Соснина

«Создатель, о чем я думаю!» – с ужасом пытался он остановить себя, но ничего не получалось. Он продолжал смотреть на нее, узнавая ее новую и вспоминая ту, которую знал, и образ которой хранил в памяти все эти годы.

Стрижка чуть ниже шеи – прядки небрежно разметались вокруг лица. Ей шла эта стрижка, делала ее лицо совсем юным и слегка удивленным. Макияжа не было, и от этого она казалась моложе своих ровесниц. Все те же ведьминские зеленые глаза, все те же темные густые ресницы. Саша жадно смотрел и смотрел на Катю и видел ее всю: ступни все такие же узкие и длинные, лодыжки тонкие, ножки стройные… «Козочка моя, – с нежностью подумал он. – Козочка…» Каким-то невероятным образом он видел ее кожу, каждую родинку на шее, видел и то, что скрывало легкое платье: на ней было бирюзовое белье. Он буквально чувствовал, словно смог потрогать ладонями, как кружево облегает тяжелую грудь и упругую попу. А на правой лодыжке, прямо над косточкой с наружной стороны красовалась скромная по размеру, но вполне заметная черная татуировка – очень красиво выбитая роза. Саша сразу понял, почему она сделана именно на этом месте: там у Кати была небольшая сосудистая звездочка. Она страшно стеснялась этих нескольких красных прожилок: сидя, постоянно подворачивала под себя ногу, а ходила чаще всего в джинсах. Когда Саша допытал-таки, в чем там было дело, долго хохотал и называл ее дурындой, силой вытаскивая ее ногу из-под попы, и не успокоился, пока не обцеловал всю лодыжку, наставив ей таких синяков, что трех несчастных сосудиков стало совсем не видно.

– Катька, – закатывался он от смеха. – Ну ты балда! Кому нужны твои телеангиоэктазии? Мужики вообще на это не смотрят!

– Теле… чего? – переспрашивала Катя.

– Дунька ты, вот чего! Мужики вот на что смотрят! – и хватал ее за грудь, за попу, за стройную тонкую ножку…

«Все-таки закрыла она ее, – вздохнул Саша. – Вот ведь дуреха!»

На ней не было никаких украшений, кроме огромного камня в тонкой золотой оправе на среднем пальце правой руки. Золото было зеленоватым, нерусским, а камень – странным, дымчато-коричневым.

«Необычное кольцо, – подумал он, и адреналин ударил ему в голову, в руки, в грудь. – Она самая красивая женщина здесь! Вокруг нее словно свет какой-то… Она самая красивая женщина в мире…»

Тут она его увидела, и он успел заметить, что глаза ее стали испуганными и потерянными. Их взгляды встретились и – какая там искра! Молния, разряд тока высокого напряжения, вихрь, ядерный взрыв, цунами, смерч… Сколько времени их глаза были вместе, сказать сложно: им обоим показалось, что столетье, а на самом деле пару секунд. Время остановилось, и киношная пуля, медленно крутясь вокруг своей оси, полетела в цель. Они одновременно отвели глаза, и, как в детской игре «отомри» все вокруг зашевелилось, и стали слышны звуки.

Его сердце глухо и быстро колотилось о ребра. «Я болен, – отстраненно думал он. – Я просто болен ею. Это рецидив. Что мне теперь делать с этими мыслями, с этими воспоминаниями, если я, стоя в нескольких метрах, почувствовал, как пахнет ее кожа и услышал, как бьется ее сердце? Что мне теперь делать?»

Почему-то вся его решимость пропала, и о том, что собирался подойти к Кате и даже поговорить с ней, он забыл. А может, не забыл, а попросту боялся?

«Пожалуй, это именно так: я боюсь, – думал он. – Так я живу все эти годы с иллюзией, что где-то есть моя Катя. Пусть не со мной, пусть в параллельной реальности, но моя. А заговори я с ней – и вдруг узнаю, что моя Катя давно замужем… Или у нее родились какие-то дети от какого-то чужого мужика…»

В том, что она никогда не простит его, Корольков был абсолютно уверен. Но он вдруг понял, что, если она еще и скажет ему об этом, то такого он точно вынести уже не сможет.

«Нет у меня такой силы духа, чтобы вынести это, – в ужасе думал Саша. – Я тогда попросту умру, все кончится, и я больше никогда ее не увижу…»

Самым страшным кошмаром доктора Королькова был сон, который повторялся, не меняясь, из раза в раз, годами: он умирает, и страшно не это. Страшно, до умопомрачения, до судорог, что вот сейчас он уйдет в какие-то неведомые дали и никогда больше не увидит Катю.

Когда он видел этот сон, то всегда со стоном просыпался, а потом уже не мог уснуть до утра и курил, курил одну сигарету за другой, пока не начинало першить в горле.

Хирург Корольков умел принимать мгновенные решения. Даже не пытаясь допустить мысль о том, чтобы подойти – вот же она, совсем рядом! – и заговорить с ней, он принял единственно возможное для себя решение: бежать. Бежать от нее хоть на край света, лишь бы она не сказала, что никогда не простит его. Уж что-что, а решения принимать он умел…

Тут Александр Леонидович Корольков – брутальный красавец и мечта всех женщин, без пяти минут кандидат медицинских наук и лучший ученик знаменитого профессора Мусина, один из перспективнейших хирургов города, а также гордость и краса больницы номер четыре – выхватил из кармана удивленно молчащий телефон. Открыв его, он, обращаясь к неведомому ему самому собеседнику по имени почему-то Андрей Брониславович, прогнал такую ересь, что долгие годы потом испытывал невообразимый стыд и страх, что рядом мог находиться кто-то с медицинским образованием. Из его монолога выходило, что пациента следует заинтубировать, потом прооперировать по поводу разрыва селезенки, затем дать ему спинальное обезболивание и лишь потом перевести из палаты интенсивной терапии в общую, предварительно выведя колостому.

– Хорошо, Андрей Брониславович, – произнес он напоследок в трубку. – Сейчас приеду.

– Ну Са-а-а-аша… – заныла Сидоркина. – Ты что, уезжа-а-а-аешь?

– Ленок, прости! Вызывают к «тяжелому» пациенту. Хорошо, что выпить не успел! – ответил Корольков, старясь не смотреть ни на Ленку, ни по сторонам.

– Корольков! – возмутился кто-то из девочек. – Мы так не договаривались!

– Я вернусь! – убежденно заверил он. – Попозже приеду!

И, все так же, не глядя по сторонам, вышел из холла на крыльцо, достал из кармана сигареты и, закуривая на ходу, пошел к машине своей уверенной развинченной походкой уличного пацана.

Он не увидел в сгустившихся сумерках, что в самом дальнем углу школьного крыльца прячется стройная женская фигурка. Если бы он почувствовал ее взгляд спинным мозгом, как тогда, в далеком девяносто третьем году, он обернулся бы и увидел, с какой тоской, закусив губу, Катя смотрит ему вслед, и как огонек сигареты в ее руке освещает огромный камень на среднем пальчике. Если бы он обернулся, возможно, все было бы иначе.

Андрей Брониславович долгие годы потом будоражил его мозг. Особенно он мучил Сашу в часы, которые его подруга Света Гулькина метко называла «похмельными зорями». Если вдруг он перебирал с вечера, то просыпался рано утром и, как правило, уснуть более уже не мог: хотелось сначала пить, потом в туалет, потом снова пить… И в такое время его одолевали разные, обычно не слишком радостные мысли. С того достопамятного школьного вечера ему стал являться зеленым мутным видением неведомый Андрей Брониславович. Чем-то он неуловимо напоминал Саше виденные в детстве в журнале «Крокодил», сложенном стопками у деда на чердаке, карикатуры то ли на шпионов, то ли на спекулянтов.

«Кто это? – мучительно думал Корольков. – Кто? У меня нет знакомых с таким именем-отчеством…»

Он долго перебирал в памяти школьных друзей и их ближайших и далеких родственников. Потом принимался за институтских знакомых, преподавателей, армейских сослуживцев и их родителей. Потом подходила очередь коллег и даже мужей его любовниц… Нет. Никого с такими данными он вспомнить не мог.

«Может, пациент?» – догадался как-то Саша и даже не поленился, перебрал истории болезней за несколько лет, для чего пришлось подкупать бабку из больничного архива – суровую и непреклонную Изольду Яковлевну.

– Тебе зачем это еще? – подозрительно спрашивала та. Подпольная кличка архивариуса была