Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой
Костя не знал, куда продвигается, — в принципе, он вообще не в состоянии был понять, что делает и зачем. Шел, припадая на правую ногу, куда глаза глядят.
Вправо? Влево? Вперед? Назад? Ночью все изменилось, как будто из одних декораций его перетащили в другие.
Где располага, из которой он утром выдвинулся?
Где та Панасова Пасика, которую разглядывал с вершины холма?
Да и где, собственно, тот холм, с которого он наблюдал?
От Панасовой Пасики сейчас осталось лишь по-детски милое название — и гигантское пепелище.
Штурмовая группа, для которой Костя разведывал «тропку», ударила по обороняющим село укропам с тыла — и приготовленная засада их не спасла, ничего от той засады не осталось. И от Пасики тоже. Сколько ни рисуй стрелочек, какие ни разрабатывай планы, боевое столкновение — это хаос. Взятое село тут же начинает обрабатывать вражеская арта, потом враг прет в контратаку, стремясь вернуть контроль над удобным укрепом…
Кладбище. Тихое, мирное сельское кладбище. Именно сюда пришлось отступить нашим из разбитого села.
Тут и атаковали их укровские морпехи — воистину, где Панасова Пасика, и где то море? — но безуспешно, всук окружили, согнав в центр кладбища, и методично добивали. Контратака укропов захлебнулась. И тогда вражеская арта ударила уже по кладбищу. Пушки детям не игрушки. И вообще не игрушки. И не пушки, а РСЗО. Наши успели отступить, а позади взлетали к небу вырванные с корнем кресты и могильные плиты, скромные памятники из котельного железа, какие частенько ставили вместо крестов во времена Союза, метались диковинными вспугнутыми птицами, разлетались исторгнутые из земли истлевшие гробы…
Споткнувшись о корявый каменный обломок, Костя чуть не упал. Белый фарфоровый медальон выделялся на темном граните ярко, словно подсвеченный изнутри, но женщина с гладко зачесанными волосами глядела с него сурово. Под портретом ставят цифры и прочерк между ними… Но их не было, могильная плита раскололась прямо по датам рождения и смерти.
Небо уже посерело, звезды, такие яркие недавно, потускнели.
— Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут… — неожиданно сам для себя прошептал Костя.
И удивился. Ночь, пусть и поблекшая, пусть и впустившая в себя первые капли предрассветных сумерек, и впрямь была на изумление тиха. Привычный осточертевший гул канонады — нет, не исчез, но — отодвинулся, что ли?
Если бы он поднялся на тот самый пригорок, а еще лучше — взлетел бы ввысь степным орлом или на худой конец филином, то понял бы: превращенная в пепелище Панасова Пасика осталась ничьей. Наши отступили на прежние позиции, но и нацики после захлебнувшейся контратаки откатились в тыл зализывать раны.
Ни нашим ни вашим. Серая зона.
Если бы.
И пригорок остался неведомо где, и уж тем более Костя не мог взлететь, озирая с высот обгоревшую землю.
Да он о том и не думал. И про угодивший под ноги осколок разбитого надгробья уже забыл. Это не имело значения. Властно заявила о себе вернувшаяся вдруг боль. И — жажда. Смертельная, немыслимая жажда. Фляга! Там еще половина должна оставаться!
Но фляги на бедре не было. Была кровь.
Все, что он мог, — это продолжать брести. Неведомо зачем, неведомо куда. Как зомби. Как заводная игрушка.
Бог весть, что попало под ногу — еще один осколок еще одного надгробия, покореженный крест или просто камень — но, споткнувшись, Костя не сумел удержать равновесия.
Упал.
И покатился куда-то вниз и вбок.
Не окоп, нет. И даже не развороченная могила. Воронка. Обычная, не особенно крупная воронка.
В другой момент, даже споткнувшись, даже покатившись вниз, он сгруппировался бы автоматически — но не сейчас. Так и рухнул бесформенным кулем.
И простреленное плечо, и обожженное тело, и окровавленная нога — все вспыхнуло болью.
Он застонал, скрипнув зубами и на мгновение зажмурившись.
Да, лишь на мгновение.
Ночь понемногу отступала, но на дне воронки еще клубилась тьма. И она зашевелилась.
* * *
Адреналин способен поднять полумертвого. Но и он не всесилен. В конце концов ресурсы организма просто заканчиваются.
И ты даже пальцем шевельнуть не в силах. В спину упираются какие-то обломки — может, доски вывернутого из земли гроба, может, обломки могильной плиты, но изменить странное положение полулежа-полусидя совершенно невозможно.
Ты ничего не можешь. Только смотреть. Смотреть, как из темноты поднимается…
ВРАГ!
Пожилой, почти старик, вэсэушная форма потертая, но нашивок, любимых тербатами и им подобными, немного — значит, регуляр. Нос торчит на вытянутом сухом лице, как птичий клюв, внешние углы глаз скошены вниз, делая лицо уныло-безнадежным. И рот такой же унылый, с такими же опущенными углами, и носогубные складки смотрятся ущельями. Падающие на лоб седые космы давно не стрижены и даже, кажется, не мыты. Весь облик не то что говорил — кричал: он, враг, старый, и всю жизнь не бумажки в кабинете перекладывал, а работал тяжело, до изнурения.
Когда вэсэушник усмехнулся — криво и непонятно, обнаружилось отсутствие половины зубов, да и оставшиеся выглядели как иллюстрация к слову «кариес» на сигаретной пачке. Костя мельком удивился и тут же удивился собственной способности удивляться: до того ли сейчас?
— Так-так, — покачал головой щербатый. — Хто тут у нас, чы нэ москалик?
Подошел ближе, присел на корточки — совсем рядом.
Костины пальцы слабо шевельнулись — пусть автомат и не стреляет, но пугануть им можно. Да и в качестве дубинки годится. Вот только руки — не годились. Слабая дрожь пальцев — все, на что он сейчас был способен.
— Де ж тэбэ так розкурочило, хлопчэ? — спросил щербатый и добавил: — Пыты хочеш?
Костя кивнул — машинально и совершенно бессмысленно. Ясно ведь, что предложение — лишь способ поиздеваться. Бандерва — они такие. Но старик отстегнул от пояса флягу — старого, советского образца, в почти побелевшем брезентовом чехле. Отвернув пробку с редкими пятнышками когдатошней краски, болтанул — внутри плеснуло — поднес к узким высохшим губам, глотнул — кадык на темной жилистой шее дернулся. И лишь после этого приложил горлышко фляги к губам Кости:
— Пый, сынку, не бийся. Нэ отруйнэ.
Тот, тоже почти машинально, помимо воли, сделал пару глотков. Щербатый позволил ему напиться, потом потянул флягу к себе и закрутил горлышко.
— Тут колодязь поблызу, — сообщил он, — ну, як колодязь,