Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой
С Ольгой повидаться все-таки удалось. И даже не только повидаться. Глаза у нее были на мокром месте, но она делала вид, что все в порядке. Не хотела Виктора расстраивать. Только и сказала:
— Ты только вернись. Пожалуйста.
Вернись… Он улыбнулся. Может, после госпиталя и отпуск дадут. Наверняка дадут. Хотя бы короткий, Ольгу обнять, прижать… Ох. И назад. К ребятам. Каждый на счету. А он, оказалось, никакой не ботаник никчемный, никакая не архивная крыса, а вполне приличная боевая единица… Он так Ольге и скажет…
Из забытья его выдернула прохлада. Кто-то мягко обтирал щеки, лоб, виски.
— Пятка… правая… — прошептал он.
— Очнулся, сынок? Вот и хорошо… — голос журчал мягко, но совсем не так густо, как тот, бархатный.
Едва приоткрыв глаза, он сразу зажмурился: так больно ударил в них свет. И сказать ничего не успел, голос зажурчал еще ласковее:
— Сейчас, сейчас пригашу…Вот, давай, милый…
Глаза он приоткрывал совсем медленно, осторожно, но никакого ужасного света больше не было, вокруг клубился приятный полусумрак. Он скрадывал детали, и только лицо — круглое, милое, как у бабушки — словно висело над Виктором.
— Пятка… чешется… очень…
— Ох ты, господи, сейчас Илье Сергеичу… — и лицо исчезло.
Убежала эта ласковая, с добрыми руками и журчащим голосом.
Почему вдруг убежала? Как будто испугалась. Смешно. Виктор еще пошевелиться толком не может, кого он может напугать? Почему она испугалась? Илья Сергеич — это, наверно, один из тех голосов. Тот, который говорил «привезли — и на стол». На стол…
Когда он зажмурился из-за слишком яркого света, «бабушка» сразу свет убавила, а когда он про пятку сказал, почему-то испугалась.
— Пятка чешется очень, — снова пожаловался он, услыхав над собой тот бархатный голос, который за что-то его хвалил.
— Пятка? Это бывает… пройдет… Сейчас еще немножко обезболим, а потом и пройдет…
Кажется, тот, как его, Илья Сергеевич, ушел. Почему? Он же врач, он должен объяснить?
Он исхитрился приподнять голову. Собственное тело под простыней с этого ракурса казалось странно коротким. Он дернулся, пытаясь если не встать, то хотя бы сесть, но — не получилось.
В голове плескалась тягучая пакостная муть. Наверное, это от лекарств, которыми бархатный обещал его обезболить. Только пятка все равно чесалась. И рука болела, из нее торчала какая-то трубка. Или не из руки?
Надо встать.
Да, точно. Муть в голове — просто от долгого лежания и лекарств. Если встать, в голове прояснится.
Подушка от его усилий куда-то поехала и, кажется, свалилась на пол — черт с ней, с подушкой! И с кроватью, и с белыми стенами, и даже этого, с бархатным голосом, — к черту!
Главное — встать, с остальным он потом разберется.
Он опять дернулся, потянулся, согнулся неловко — вот, сейчас, еще немного…
Локоть прострелило острой, отвратительной болью: так бывает, когда врубишься неудачно об угол. Что-то загремело, а белый потолок уехал куда-то ввысь.
Медсестра примчалась мгновенно. Влетела в палату и тут же ринулась обратно в коридор, что-то неразборчивое крича.
Звала кого-то.
Еще через минуту на ее зов явился угрюмый седой мужик с кривым шрамом на месте левого глаза. Вдвоем они сноровисто подняли Виктора, уложили на кровать, с которой Виктор, силясь встать, рухнул…
Он не возражал, даже не спрашивал ничего.
Потому что за те краткие мгновения он увидел.
Точнее — не увидел.
Ноги.
Обе. Обе, мать их, ноги.
Глава 3
Ближний
— Погоди, я тебе ссылку кину, там все наглядно…
После яркого, пестрого буйства Дня знаний и первых звонков осень словно зависла — приступать к погодным катаклизмам или и так неплохо? Лето же, сдав, казалось бы, календарное дежурство, приняло на посошок и словно задремало. Тепло, ясно, сухо, пусть люди еще немного покайфуют.
Те, однако, природных благостей будто и не замечали. Ладно бы еще в метро, но и в парках, и на террасах еще по-летнему открытых кафе пялились в смартфоны, торопливо листая ленту, жадно изучая картинки, похожие на военные карты. Точнее, похожие на карты, как их представляет себе человек, от военного дела предельно далекий. Собственно, и рисовали их блогеры, поголовно объявившие себя военкорами, хотя к военному делу имели отношение примерно никакое.
Если бы Костя это видел и слышал, хмыкнул бы почти брезгливо: «Какое счастье, что до этой вакханалии Борис Полевой не дожил». «Повесть о настоящем человеке» не с неба ведь свалилась, Полевой всю Отечественную был как раз военкором. И Шолохов. И Александр Твардовский. И Илья Эренбург. И Симонов не в тихом кабинете выдумал «С лейкой и с блокнотом, а то и с пулеметом», строки, ставшие гимном профессии. Так и называется — «Песенка военного корреспондента».
Для блогеров же слово «военкор» было всего лишь словом, позволяющим влиться в волну хайпа — ну и подняться на ней. Выйти в топ популярности. А популярность нынче неплохо монетизируется. Как сказал как-то один из новоявленных «властителей дум», глумливо ухмыляясь в камеру: «Домик сам себя не построит». Вот и разгоняют волну, высасывая «новости» из пальца или, в крайнем случае, пользуясь услугами «агентства ОБС (одна баба сказала)». Вранье? Да ладно вам, ошиблись, но вот сегодня-то будет самая расправдашная, самая обжигающая правда — только на нашем канале, спешите!
Обывателю мало сухих сводок Министерства обороны, обывателю надо, чтоб поярче, погромче, чтоб адреналин хлестал и чувство сопричастности росло. Как же тут без карт со стрелочками? И ничего, что блогеры не только в военном деле, но и в картографии не очень понимают, и карты у них получаются кривенькие, корявенькие, масштаб — и тот как будто необязателен. Так что читатели периодически впадали в недоумение: красивые стрелки каждый день менялись, двигались вперед, а в новостях повторялись названия одних и тех же сел и городов, за которые шли бои.
Но задумываться над этим мало кто задумывался. Адреналин так здорово туманит голову, а стрелочки такие красивые, такие убедительные!
Красные — значит, наши, синие — вражеские. А синие дуги, ощетинившиеся короткими растопыренными шипами, — это вражеские укрепы. Или наши, если дуги с шипами не синие, а красные. И все понятно же! Глядит обыватель на стрелочку — и