Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой
— Так как же вы здесь оказались? — повторил свой вопрос Костя. — По возрасту вы ж явно не подходите под мобилизацию…
— Хорош мне выкать, — ответил Мыкола, отвернувшись — он рассматривал банки на полках. — Как оказался… добровольцем!
Он взял с полки одну банку и обернулся к Косте:
— Сам записался, ага. У нас полсела так пийшло, самый старший — Петро Любчин, мени старее, осьмой десяток разменял. Зачем? Та сам суди: у меня три сына. Старший — плиточник, сейчас в Чехии. Средний — у вас маляром-штукатуром работает. На досуге такие рисунки рисует — Шевченко бы с зависти удавился! А младшенький так вообще на стоматолога выучился, сначала техником был, потом и свою практику завел, в Киеве. У него кабинет был на Оболони, так сожгли, когда Майдан был. Так вышло, что все трое у меня гостили, а тут в село приезжают людоловы…
— Кто? — не понял Костя.
— Тэцэкашники, — пояснил Мыкола и, видя что Найденов не понимает, добавил: — ТЦК — это как у вас военкомат. Они приехали, и главарь их, капитан, морда жирная, такая, что не каждый поросенок такой похвалится, вышел такой, и говорит: «Нам, значит, надо от каждой семьи по добровольцу. Выбирайте сами, а кто не даст — у тех силой возьмем…»
— И никто не… — выдохнул Костя. Нет, он представлял, конечно, как и что, но — в общих чертах, не вникал, в общем. Да и представлять — одно, а вот так, живыми словами…
— Та чего не? — отмахнулся Мыкола. — Село-то не маленькое, могли бы… и следа бы не осталось. Да говорю же — как волы. Ну и страшно. Стрельнут — и прощевай, белый свет. Можа, их скопом-то и заломают, да тебе-то уже чого? Вот и не мыкнул никто. Ну я и прикинул — кого отдавать? Василя, Андрия, Мыколку-меньшого? Дома говорю ребятам: «Собрали женщин да детей, шмотя берите, сколько довезете, и тикайте отсюда, куда глаза глядят». Они ночью и рванули: Василь — к чехам, Андрий — к вам в Курскую область, а Мыколка — в Молдавию, а оттуда в Крым перебрался. Их не останавливали, потому как я-то пошел: нате вам добровольца от семьи. Ткнул им в нос свой военник и говорю: «Я старший сержант, афганец. От меня толку всяко больше, чем от молодых». А капитан, хоть и похож на хряка, свое слово сдержал.
Старик перестал наконец разглядывать полки, выхватил сбоку литровую банку, укрученную сверху коричневой бумагой:
— О, то, что надо — малиновое. Как стемнеет, буду тебя чайком отпаивать, вороженько…
* * *
— Все дело в менталитете, — разглагольствовал Мыкола на своей странной смеси языков, вполне, впрочем, понятной. — Тут такой народ… Вот была когда-то Русь. Жили себе, хлеб сеяли, степняков гоняли. А потом пришли монголы. Все пограбили, чего не пограбили, пожгли, баб уводили, наши-то красивые, не то что ихние плосколицые да узкоглазые. Мужиков поубивали, чего-то там вроде всех, кто выше стремени.
Мешанина исторических реалий в голове Мыколы была та еще, но Костя не перебивал: кто он такой, чтобы поправлять человека втрое себя старше? Он-то, Костя, уж никак не специалист по тем временам. Про Олегов «щит на вратах Цареграда» помнил, про Козельск помнил, про «Казань брал, Астрахань брал» (что было века эдак на три-четыре позже), про Куликовскую битву и стояние на Угре еще, а вот докуда доходили те монголы? Да и монголы ли? Половцы — тоже степняки и тоже не дураки пограбить, правда, игом вставать и дань брать — того не было, набегами обходились. А в этих краях вроде как скифы хозяйничали, но когда? Может, еще до Вещего Олега. В общем, если не придираться к частностям, в целом картину Мыкола рисовал более-менее адекватную. Про эти края во всяком случае.
— Кто хотел бороться, кто не смирился — ушли на северо-восток. Кто спрятаться хотел — ушли в леса. А остались только готовые шею под ярмо подставлять. Говорю же — как волы. Им сказали, что они живут плохо из-за москалей, — они и поверили, — рассказ перепрыгнул через пять-шесть, а то и все восемь веков. — Хотя что они плохого от тех москалей видели? Помню, в девяносто третьем… или в девяносто пятом? Всегда на цифры память была дырявая… Короче, наводнение было у нас, села посмывало, людей потонуло — страх. Так Киев ни копейки не выделил, а гуманитарку из России возили, хотя вы тогда жили не лучше, чем мы, это потом вперед вырвались…
Шел третий день их сидения в погребе. Костя чувствовал себя намного лучше, во многом благодаря Мыколиным стараниям. Тот ухаживал за ним, как за родным, — промывал и перевязывал раны, смазывая их дурно пахнущим «кисляком» и найденным в одном из подвалов медом, поил чаем, кормил вареньем из закруток. По темноте делал вылазки — до колодца и по пепелищам, и всякий раз возвращался не с пустыми руками. Нашел несколько банок консервов, которые разделил по-братски с Костей, но еды все равно было мало, а лекарств не было вовсе.
Зато была печка, возле которой они теперь грелись — все-таки в погребе, даже неглубоком, было холодно и сыро. Как ни кутайся в тряпье, а все равно зябко. И свечей несколько штук раздобыл, коптилка светила примерно так же, но чадила, от нее першило в горле и саднило глаза.
Вынужденная заминка бесила. Ведь он уже почти восстановился! Раны и ожоги еще не скоро заживут, но сколько можно сидеть в подвале? Надо к своим пробираться! Но как?! Вот буквально сегодня утром, вскарабкавшись по лестнице, он выглянул осторожно наружу… и первое, что он увидел, — кружащий чуть не над головой беспилотник. Чей — непонятно, но у наших этих «птичек» еще не столько, чтобы подвешивать их над пустошью, в которую превратилась бывшая деревенька. Значит, дрон вэсэушный. Только высунешься — мигом срисует и либо сам пристрелит или гранату бросит, тут от оснащения зависит, либо явятся сюда эти…
— Казав ж тоби, они там постоянно крутятся, — пояснил Мыкола. — И стреляют по всему, что