Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— Двадцать первый век — это круто, только он не всегда и не везде, — немного, как обычно, задыхаясь и покашливая, забубнил угрюмый парень, чьи скрюченные пальцы были совсем не такими ловкими, как у Алины, но повязки и у него выходили тоже на загляденье. — Даже госпиталь могут разнести, а если на выходе, когда мины, арта бьет, хлябь всякая, с укладкой всякое может случиться. Мало ли. И назад бывает… сложно. Может, через час контрбатарейные отработают, а может, и двое суток куковать придется. А раненый-то ждать не может.

— Спасибо, Никита, — кивнула, едва заметно улыбнувшись, Марина Леонидовна. — И вам всем спасибо, хорошо отработали сегодня. До завтра, курсанты.

…знаешь, так странно писать тебе на бумаге. Нет, я понимаю, почему так, телефоны нельзя, ноутбуки — тем более. Даже радиообмен, наверное, можно засечь, а уж всякие интернеты и мобильную сеть — тем более. Вот это вот «нельзя» — это же как светомаскировка в блокадном Ленинграде, да? Я не очень понимаю во всех этих штуках, но мне кажется, что похоже. Но само ощущение странное. Как будто в школу вернулась. И не в нашу, мы ведь тоже не бумажными записочками перекидывались, а эсэмэсились и в мессенджерах чатились, а, например, в мамину.

У нас занятия — помнишь, я тебе писала, что пошла на санитарные курсы? — как раз в школе проходят. Вечером. Тут так тихо, все по домам или еще где, только в спортзале всегда кто-то есть, то мячом стучат, то акробаты прыгают, лучше всех слышно, когда блины и гири роняют. Мне нравится тут оставаться, только не всегда получается. А так вот сидишь, и иногда кажется, что какой-нибудь шестьдесят пятый год: у булочной фургон стоит с брезентовым верхом, хлебом на всю улицу пахнет, из окна кто-то кричит: «Витя, домой!», на углу тумба с афишами, кто-то елку тащит, увязанную, как полено… Или даже не шестьдесят пятый, а сорок пятый, нет, наверное, конец сорок четвертого: затемнение уже сняли (я помню, ты рассказывал про свои архивные находки, живые такие), репродуктор на столбе немного хрипит, но люди все равно останавливаются, слушают: «в ходе наступления нашими войсками освобождены…» Улыбаются. А ведь…

Стоп. Ольга тряхнула головой, прикусила губу. Нельзя писать «а ведь до Победы еще многим похоронки придут, и они помнят об этом, знают даже, но все равно улыбаются». Нельзя этого писать. Просто нельзя, и все тут. Наверное, надо так: «А ведь у многих там, в сухом перечне, за левитановским баритоном — родные, близкие, друзья, и еще неизвестно, что с ними, но надежда разгорается все ярче и ярче…»

— Свечина? Ты…

— Простите, Марина Леонидовна! — от неожиданности Ольга едва не подскочила на жестком стульчике, шариковая ручка (шариковые лучше гелевых: даже если письмо промокнет, строчки уцелеют) выскользнула из пальцев, покатилась, нырнула за край стола. — Я… мне надо было… написать… — нагнувшись, она сразу увидела беглянку, та наткнулась на ножку соседнего стола, такая молодец, а то ползай потом по всему классу в поисках, ужасно неудобно. — Я сейчас… вы извините…

— Да ничего, сиди, — Марина Леонидовна махнула узкой ладонью. — Мне класс нужно закрыть, но раз я пока здесь… Ты чего такая смурная?

На глаз их преподавательнице можно было дать лет сорок, не больше: подбородок чеканный, кожа гладкая, а гусиные лапки и у двадцатилетних бывают. Но Ольге почему-то казалось, что там весь полтинник, а то и шестьдесят. Марина Леонидовна была худа — не костлява, а именно худа, таких сравнивают с сыромятным ремнем (или даже с плетью из сыромятного ремня, думалось Ольге), рыжевато-каштановые волосы стригла коротко, чуть не под машинку, из-за чего стройная шея казалась еще длиннее, а высокие скулы — резче. Объясняла она так, что пенек осиновый понял бы, при этом глядела остро и требовательно, Ольга под ее взглядом расправляла плечи, а внутри немного ежилась: словно не преподавательница санитарных курсов на нее смотрела, а отец. Может, Марина Леонидовна — к примеру, подполковник медслужбы? Она не только дело знала, она и командовать явно привыкла. Мать-командирша. Но на сайте курсов никакой такой информации не было. Спрашивать Ольга опасалась. Раз не сообщают, значит, не положено. И это тоже напоминало отца.

— Простите, Марина Леонидовна, — повторила она. — Я… у меня…

— Не мямли, — узкая ладонь легко хлопнула по столу. — Если с мальчиком поссорилась, это не ко мне, но я же вижу, что дело не в этом.

«Не мямли» — это тоже было… оттуда. От отца. Рапорт должен быть коротким и внятным.

— Не в этом, — вздохнула Ольга. — Я, наверное, уйду, — она обвела рукой класс, словно поясняя, к чему относится «уйду».

— Что за новости? — нарочито удивленно спросила Марина Леонидовна.

Так же, как отец, когда Ольга — давно, лет десять ей, наверное, было — сообщала, что не успела помыть полы. Он не ругался, боже упаси, он удивлялся. Словно не верил, что его дочь могла чего-то не успеть. А ей становилось стыдно. И сейчас стало. Только сейчас ей было стыдно уже давно. Немного больше, немного меньше — какая разница, так почему бы не объяснить? Марина Леонидовна — отличный преподаватель, она точно не виновата в Ольгиной никчемности:

— Ничего из меня не выйдет, руки-крюки, каждое движение чуть не по сто раз приходится повторять, пока получаться начинает. Над дипломом столько не сижу, сколько над нашими заданиями. Каждый вечер…

— Деточка… — засмеялась «мать-командирша», и гусиные лапки стали гораздо заметнее, зато жесткие складки в углах рта пропали. — Когда ты только родилась, ты вообще ничего не могла, одни рефлексы, причем безусловные. Потом ползать выучилась, потом ходить — и вряд ли важно, сколько раз ты при этом упала. Человек, Свечина, учится всю жизнь. А что не с налету выходит, так мы тут ради этого и стараемся: повторенное сотню раз запоминается уже не мозгом — мышцами. И если придется действовать в стрессовой ситуации, мозги вполне могут в растерянность впасть, а вот рефлексы вывезут.

— У Алины вон все само собой… прямо талант… — Ольга не хотела этого говорить, но уж честно — значит, честно, сказала «а», говори весь алфавит.

— Может, и талант, — пожала плечами Марина Леонидовна, и слово «талант» прозвучало как-то странно, словно равнодушно. — Только мне не очень понятно, что эта девочка забыла на санитарных курсах. И, что еще печальнее, я не знаю, как ее талантливые руки поведут себя в экстремальной ситуации. Ты сработаешь на рефлексах — чисто, точно и добротно, про Никиту и говорить