Жить. Любить. Верить - Олег Юрьевич Рой

— Костя я, — пробормотал Найденов. — Из Магнитогорска.

— С Уралу? Бывал я тамо, — раздумчиво протянул Мыкола. Говорил он вроде бы по-украински, но временами словно бы и по-русски, Костя не знал, в чем дело, может, вообще мерещится — от усталости и потери крови. И старик, может, привиделся. Но понимал он эту странную речь без труда. — И при Советах бывал, стройотряды тогда были… и уже после… На шабашки катался, дачи строили. Вроде и есть граница, а вроде и нет ее. И вот кому нужна была эта война? Тьфу…

Старик сплюнул и с усилием встал на ноги.

— Но валяться здесь — то дурнисть, — он мотнул головой. — Давай поднимайся, помогу, — и присел опять, подставляя плечо — сухое, костлявое, с желто-синим шевроном. — Село рядом, доберемся, туда надо, хоть и сгорело все к бисам. Там погреба-то остались, есть где сховаться. Ты ж пораненный весь, куды тебя, подлечить бы трошки. А там уж будем кумекать, чого дальше робить…

* * *

Повезло. На погреб — совсем целый — наткнулись почти сразу. Дом рядом разнесло попаданием то ли снаряда, то ли РС, но погреб уцелел. Только из темной, низкой, почти сливавшейся с окружающей землей двери торчал хищно осколок.

Внизу клубилась темнота, и туда вели ступени. Темные, корявые, то ли дощатые, то ли земляные, Костя не понял. Он вообще двигался как в тумане. Как спустился — непонятно. Бог весть, внизу ли сознание окончательно потерял или еще на лестнице этой, где не столько спускался, сколько цеплялся за неровную и почему-то колючую стенку.

Или это Мыкола его вниз стащил?

И не только стащил.

Очнувшись, Костя обнаружил, что лежит на ворохе какого-то тряпья, и раны болят меньше: скосив глаза, он понял, что их не только промыли и обработали, но и перевязали. Справа громоздился сколоченный из горбыля стеллаж, с полок тускло поблескивали разномастные банки, внутри которых что-то просвечивало. На нижней, самой широкой полке стояла коптилка. Щуплый ее огонек давал, как ни странно, вполне достаточно света.

Мыкола сидел рядом, в углу, на деревянном чурбаке, и ел огурец, отрезая видавшим виды ножом тонкие кусочки.

— Очунял? — он заметил, что Костя очнулся, почти сразу.

Тот моргнул и даже попытался кивнуть.

— Та ляжи! — махнул на него старик и опять принялся за огурец. — Эх, старость — не радость. Дожил, что огурцом похрустеть не могу, ножик вместо зуби… «Зуби мои, зубы мои, лыхо мени з вами», — напел он.

— Сколько… вам лет? — осторожно спросил Костя, пытаясь чуть приподняться. Тело болело, но шевелиться вроде уже не отказывалось.

— Шестьдесят шесть, — ответил Мыкола, терзая очередной огуречный ломтик остатками зубов. — Та лежи ты, неможно вставать, набегаешься еще.

Он отставил банку на полку в рядок таких же:

— Ты, хлопче, в сорочке родился, — он покачал головой, скрестив на коленях сухие руки. — Не знаю, чем тебя так приложило, синячищи по всему телу, кожи и не видать, почитай, и ожоги опять же. Но, — он опять покачал головой, словно удивляясь, — зацепило тебя краюшком, не поломало нигде, косточки целые. Даже плечо, хоть простреленное, да тоже не особ, в мякотку только. И наскрозь, не пришлось выковыривать, а то, вишь, тут антисанитария…

Плечо… Да, точно, когда Костя бежал с пригорка, те, из не существующей уже засады по нему из пулемета лупили. Или не из пулемета? Да неважно! В бок, из-под тряпья упиралось что-то твердое, угловатое. Он не сразу понял, что это его собственный автомат. Что?! Да, точно, автомат и есть. Странный вэсэушник, очень странный — не добил, не издевался, в безопасное место увел, перевязал, даже оружие не отобрал. Автомат, конечно, пустой, но все-таки все это где-то на уровне бреда. Сумасшедший, что ли? Но раны перевязал умело. И еще сказал, что рана на плече сквозная. И еще сказал — антисанитария.

— Вы… врач?

— Ага, — кивнул Мыкола. — Ветеринарный. Где в нашей глухомани выучишься? Нет, при советах можно было и в институт, во Львов там или в Ровно, а и хоть бы в саму Москву, да не с моим счастьем. Хотя младшенький у меня таки выучился на врача — в Киеве. А я сызмальства со скотиной вожусь, как мои дед, прадед и их прадеды. В институтах-то учат, да… эх, пустое то! — он махнул темной жилистой ладонью, будто мух отгонял.

— А здесь как оказались? — Костя оставил попытки встать и только с любопытством разглядывал странного боевика. Тот достал из кармана изрядно побитый портсигар, щелкнул крышкой, вздохнул — портсигар был почти пустой — и с явным сожалением, как будто нехотя выудил оттуда папиросу:

— Курить охота, аж уши пухнут, — он словно извинялся. — А курева осталось — кот наплакал. Скорийше стемнеет, пробегусь по околице, пошуршу, может, найду чего… Когда тебя-то притащил да обиходил, уже выбегал оглядеться. Стреляют далеко, но беспилотники крутятся — чего им на пепелище-то? — и наши крутятся, и ваши. Чи заметили меня, чи ни. Я сторожился. Не знаю, как ваши, а наши в таких случаях могут вдарить минометом — шоб було. Та, считай, свезло — тут клуня близенько, летняя кухня по-вашему; натащил оттуда тряпья, тебе укрыться, пару матрасов приволок и даже моток ситцу нашел, новый, чистый, как уцелел, чудеса, тебе вот на повязки. Жаль, медикаментов нияких немашечки.

— Да откуда ж? — вырвалось у Кости. — Разбито же все.

— От то-то и есть. Мож, в домах-то чего и було, да все ж в кашу да в пепел. Так що раны я чисто промыл, да кисляком смазал… как у вас его кличут, простокваша, что ли? Так-то для еды он не годный, а на раны ничего, мягчит. Кабы еще по погребам пошукать съистного чого — тут-то, вишь, кроме кисляка этого и вот, закруток, путного ничого нет, хоть бы шмат сала какой… та шо я гутарю, ты ж пить, наверно, хочешь?

Костя кивнул скорее машинально. Жажда вроде бы не мучила, но вот сейчас, когда старик спросил, стало ясно: да, пить, пожалуй, хочется.

Возле стеллажа с банками стояло ведро, чуть выше, на полке — эмалированная кружка, неожиданно новенькая, точно вчера из магазина. Мыкола зачерпнул воды, подал:

— И колодец близко. Я и воды принес, а еще — вон поганое ведро, дырявое малость, но поверху, по нужде ходить сгодится, в шие поставил. Ты, если захочешь, скажи, отведу тебя.

— Зачем вы мне помогаете? — не удержался Костя. — Я же враг.

— Та какой ты мне ворог! — отмахнулся Мыкола. — То, шо