Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Это тоже велено отдать, – сказал он. – Чтобы ты знал, что ищут именно тебя.

– Откуда он у них?

– В Вагге ваши мешки видели. – Он завернул гвоздь обратно и положил на ящик рядом с бумагой. – Там сейчас про вас говорят больше, чем в Бочках.

Славик ушёл от щитка в бытовку и вернулся с тетрадью. Раскрыл он её в самом начале, где страницы были ещё чистые, без масла.

– Бочки, – сказал он. – Девятый день. Выдано: двенадцать гвоздей, шайба, болт с гайкой, саморез. Вернулось: гвозди, шайба, саморез.

– И?

– Болта нет. Я тебе тогда сказал. Узел был не мой, я свой вяжу на два раза. Ты сказал, потом разберёмся.

Я этого не помнил. Потом было много чего, и болт в это потом не влез.

– Гвоздей в Кряже хватает, – сказал Славик. – Это старшина сказал. А болт с гайкой из нашего ящика по Кряжу ходит один. Вот они болт и заказывают.

Гоблин слушал, переводил глаза с тетради на ящик и ничего не спросил.

Задаток он выложил следом, из той же сумки. Двадцать марок серебром, счётом.

– Это за то, что ты возьмёшься, – сказал он. – Не возьмёшься, вернёшь. Возьмёшься, ответ с ценой дашь мне, я отвезу.

Неделю назад у этих ворот стоял старшина и объяснял мне, что за моим кружком не стоит никто.

Я посмотрел на серебро, на гвоздь в тряпице и на щиток.

– Бери, – сказал Славик от щитка, хотя я его не спрашивал.

Я взял.

Жору покормили кашей с картошкой, он съел две миски, и к вечеру они с Гришей уехали. На прощанье Саныч отвёл его в сторону и долго что-то говорил, загибая пальцы.

– Чего ты ему? – спросил я, когда телега ушла.

– Хмель. Без хмеля оно у нас скиснет, даже если солод выйдет. И ячмень ещё. Нечищеный, на семя. Он привезёт.

Бумагу Хорна я положил в коробку из-под линз, к файлу и к ключу от подвала. Гвоздь в тряпице лёг сверху.

Вечером у щитка его сменил Рустам, и Славик подошёл посмотреть, как я закрываю крышку.

– Цену назовёт делатель, – сказал он. – Ты делатель. Считать будешь?

– Будешь ты. Сколько станко-часов, сколько резцов, сколько пластин.

– Пластин, – повторил он и снял очки.

Считать он сел в тот же вечер, при лампе от жилы, и лёг поздно.

Хёгни пришёл в свой срок, к полудню, с юга, и спросил сразу.

– Дреск у тебя был.

– Был.

Он покивал и больше про старшину не говорил. Постоял у спущенного лотка, посмотрел на заслонку, спустился в канаву и потоптался по сухому дну. Глина держалась, на дне ни трещины.

– Прикрой дёрном на зиму, – сказал он. – Весной спасибо скажешь.

– Прикроем.

Кружку он выпил стоя, как всегда, и вернул Санычу.

– Бороды, – сказал я. – Ты говорил: до снега. Снега пока нет.

– Сколько?

– Шесть. На неделю. Дрова на зиму и две ямы под уголь.

– Кормёжка?

– Два раза. И по четырнадцать.

Он подумал и кивнул один раз.

– Через три дня будут.

– Хёгни, Вагга далеко?

– Девять дней через Гвоздь. Осенью гать не держит, зимой лучше дороги нет. – Он посмотрел на меня внимательней. – Торг?

– Торг.

– Торг после ледостава. Туда весь Кряж едет, кто продаёт железо. И гильдия едет.

– И Дреск?

– Дреск там сидит за столом, где меряют. Каждый торг. Сорок лет.

Сказал он это без выражения. За тем столом мне и отдавать ответ.

Шесть бород мне и было надо: две ямы с дымом над двором, и пусть их видят с тракта все, кто хочет видеть.

Уходить он собрался сразу, дошёл до ворот и там повернулся.

– Артём.

– Ну.

– Дреск звал меня свидетелем. Про лоток.

_______________

Собственное пиво, мм. Но не в этой главе.

Славик считал два вечера и одну ночь, а утром положил тетрадь передо мной на верстак, раскрытую, и отошёл к щитку.

Слева столбиком шли станко-часы. Справа пластины. Внизу, под двойной чертой, два числа, и больше на странице ничего не было.

– Тысяча сто шестьдесят семь, – сказал он от щитка. – Часов. Это если точить. Болт из прутка, резьба резцом, гайка из шестигранника, которого у нас нет, значит, тоже из прутка. Две токарки на валу, по десять часов в день, без поломок и без выходных. Два месяца.

– А второе?

– Пятьсот. Пластин.

Твердосплавных пластин у нас было шестьсот с чем-то, и больше не будет никогда. Сколько-то ушло на волоки и резцы, остальные лежали в двух коробках в подвале, и Славик выдавал их поштучно, как подшипники.

– Под ноль, – сказал Гера. Он заглянул в тетрадь через моё плечо и ничего в ней не понял, но двойную черту узнал.

– Под ноль, – согласился Славик. – За десять тысяч болтов для чужого клана.

Считать тут было нечего. Точить нельзя.

Я сидел над тетрадью и вспоминал метизный цех на заводе, откуда я когда-то ушёл. Там болт никто не точил. Там стояли высадочные автоматы, и болт делали из проволоки за три удара: отрубили, высадили голову, накатали резьбу. Автоматов у нас нет. Три удара у нас есть.

– Точить не будем, – сказал я. – Будем давить.

Саныч у плиты перестал помешивать.

– Головку горячую в матрице, – сказал он. – Резьбу накатом. Гайку пробить и нарезать.

– Ты делал?

– Я видел. У нас метизники стояли за стенкой, и накатной станок у них орал так, что мы в обед ели на улице.

Славик перевернул страницу и считал уже вслух, быстро, шевеля карандашом в воздухе. Головка горячая, значит, горн и Гера с кувалдой. Накатка на прессе, если пресс поставить на вал. Гайка пробивается на том же прессе, режется метчиком на сверлилке.

– Сто пять часов, – сказал он. – Если оснастка встанет. Пластин ноль.

– Оснастка сколько?

– Это ты мне скажи.

– Недели три, – сказал Рустам. Он стоял в дверях и слушал с самого начала. – Матрица, плашки, пуансон. Плашки главное.

Гера слушал всё это молча и в конце спросил главное.

– А бить кто будет?

–