Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Третьим выбрался молодой дворф с сумкой через плечо и сразу полез в неё за бумагой.

Приказчик сказал по-людски, громко и с расстановкой:

– Старшина гильдии артефакторов. Ольгерд Дреск.

Гриша на днях рассказывал про приезжего из города, который спрашивал в Бочках, кто в долине хозяин, и записал ответ. Это он и был.

Во двор старшина не зашёл. Он встал на траве перед срезом, там, где кончается наш асфальт, и посмотрел себе под ноги. На срез он смотрел недолго. Потом поднял голову и стал смотреть на завод.

Смотрел он по порядку, слева направо, и я видел, куда. Лоток с ручейком на дне и колесо, которое стоит. Труба над цехом, и над трубой пар, который тянуло ветром в сторону реки. Открытые ворота цеха, за ними вал под балками и ремни вниз. Лист у ворот и три вилки на гвоздях. Опора с насестом, на насесте Гоша, и между лап у него камень, бледный при дневном свете.

На Гоше он задержался, и Гоша открыл один глаз, посмотрел на возок и закрыл.

– Ты Артём Ковалёв из Ржавого Дола, – сказал он.

Говорил он по-людски, чище приказчика и чище Хёгни, и говорил тихо. Возчик на облучке перестал ёрзать, чтобы слышать.

– Я.

– Так у нас записано. Я приехал сказать, что про тебя записано ещё.

Садиться ему никто не предлагал, и сам он тоже не просил. Писарь за его плечом развернул на дощечке лист и ждал.

– Три вещи. Первая. Река.

Он показал подбородком на лоток.

– Гремучая спорная от истока до устья. Левый берег эльфий, правый наш, вода общая. Ты вырыл канаву на четверть версты, поставил на реке заслонку и колесо. Эльфов ты не спросил. Нас не спросил.

– Колесо стоит.

– Вижу. Воду ты спускаешь до морозов. А колесо на валу оставил. Весной пустишь.

Весной я его и собирался пустить.

– Право это не моё, – сказал он. – Вода не моя. Но весной в Бочках съезд, и на съезде сядут те, чья она. Я им скажу.

Он перевёл взгляд за реку, туда, где за мостом начинается тропа.

– Вторая. Руда. Правый берег под Кряжем, и у каждой горы там есть хозяин. Трое твоих ходили через мост с мешками, туда и назад, и не один раз. С тракта это видно. – Возчик на облучке нашёл в вожжах что-то очень интересное. – И говорят, что вы носите руду.

Что мы носим руду, придумал я. Сказал это за ужином, при всех, на случай, если кто спросит. Спросить нас так никто и не спросил. Сказали без нас.

– Носим, – сказал я.

– Значит, носите чужую.

Писарь записал, и писал он быстро, не поднимая головы.

– Третья. Клеймо. Кружок твой ходит в Бочках и в Вагге. За кружком не стоит никто. Это тебе говорил Головня, я повторять не буду.

– Говорил.

– Всё, что я сказал, правда.

– Правда, – сказал я.

Гера снял наконец полотенце с шеи и теперь держал его в кулаке.

Старшина помолчал, глядя на меня, и за всё это время ни разу не моргнул. Я поймал себя на том, что жду, когда он моргнёт, и перестал ждать.

– Гвоздь твой мне безразличен, – сказал он. – Гвоздей в Кряже хватает. Мне небезразличен камень у дракона.

Он поднял руку с ожогом и показал на опору.

– Он горит у тебя без малого два месяца. Его никто не подновлял. Мне говорили про это трое, я не поверил ни одному. Сегодня увидел сам.

– Горит.

– Кто его держит?

– Никто.

– Сама вещь не держит. Её держит рука, которая стоит рядом, или мастер, который её подновляет. Мастера у тебя нет. Значит, рука. Значит, у тебя живёт кто-то, кого ты не показываешь.

Правду я ему сказать не мог. Враньё он бы услышал.

– Я сто двадцать лет у горна, – сказал он всё так же тихо. – Вещь, которую делает мастер, садится. Через месяц, через год, через десять. Её несут назад, мастер её подновляет, ему за это платят. На это он живёт и учит подмастерья, и подмастерье через сорок лет подновляет то, что сделал мастер. Если вещь не садится, мастер не нужен. Если мастер не нужен, у горна никого нет. А потом садится то, что садиться не должно было никогда, и подновить это уже некому.

Стыда в его голосе не было ни капли.

– Мне выгодно, чтобы ломалось. Я этого не прячу.

Славик у щитка всё слышал через открытые ворота и перестал протирать очки.

– Съёмник у тебя наверху, над ручьём. Я знаю, где он. Тридцать лет назад там стоял наш. Неделю.

– У нас свой. Своей работы.

– Съёмник ставит гильдия. Тот, что поставил не гильдия, у нас зовут иначе.

Это слово Гриша сказал мне у коновязи ещё до того, как я купил ржавый.

– Ворованный, – сказал я.

– Знаешь. Хорошо.

Он сделал шаг, первый за весь разговор, и встал одной ногой на асфальт. Вторая осталась на траве.

[ image46 ]

– Теперь слушай, что я предлагаю. Ты встаёшь под гильдию. Клеймо на твоём товаре будет гильдейское, и Головня возьмёт всё, что ты привезёшь. Я ему скажу. Съёмник твой гильдия запишет за собой, и при нём встанет наш мастер. Жить будет при нём, как живут при всех. Подновлять ему будет нечего, пусть смотрит. Про реку и про руду я тогда на съезд не понесу ничего. Долину тебе никто не продаст, но и спросить с тебя за неё будет некому.

– А если нет?

– Если нет, я приду на съезд со всеми тремя строками. А до съезда в Вагге большой торг, зимний. Туда съезжаются старшины рядов со всего Кряжа, и там гильдия сверяет меру. Твой мешок там уже видели. Ответ привезёшь туда.

Он повернулся к возку, не дожидаясь, что я скажу, и остановился у ворот, у листа.

Прочесть лист он не мог. Посмотрел на буквы, потом на вилки и одну потрогал пальцем, ту, у которой ручка была светлее. Потом заглянул через ворота в цех, на вал.

– Вал под потолком, – сказал он. – Это умно. Это я понимаю.

Потом посмотрел на трубу над цехом, откуда шёл пар.

– Чем топишь?

– Углём. Сами жжём.