Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Хёгни объявился на другой день, к полудню, в свой срок.

Он постоял под валом, посмотрел, как Гера перекидывает ремень вилкой, потрогал ладонью кронштейн и не спросил ничего. Про лоток сказал то же, что и в прошлый раз, только короче.

– Спустите.

– Спустим.

– Бороды на зиму просят до снега, – сказал он у ворот. – Ты помнишь.

Кружку он выпил стоя и ушёл на юг скорым шагом: дня ему теперь хватало в обрез.

Рустам к этому ничего не добавил. Он подошёл к бочке балласта, попробовал воду рукой и пошёл мыть руки под краном. Мылся он горячей водой от этой же жилы, и это в тот день уже никого не удивило.

Вечером я обошёл цех один.

Обход этот остался у меня с Земли, с пятниц: медленно, от станка к станку, трогая рукой всё, что за неделю двигали с места. Там я ходил, чтобы в понедельник не было сюрпризов. Здесь они бывают в любой день, но ходить я не разучился.

Вал под потолком крутился и гудел. Ремни шли вниз, каждый к своему станку, и каждый шлёпал по-своему: кожаные глухо, лента звонко, старый приводной с пилы вообще посвистывал на стыке. Через десять минут я различал их по звуку не глядя.

В углу стояла бочка балласта, и от неё шло тепло.

За стеной, на горе, в темноте лежали двенадцать стальных плит и брали от жилы всё, что она согласна отдать. Их близнецы лежали в поду котла, под водой, в двадцати шагах от меня, и грели эту воду до пара. Держалось всё это на том, что Стас три ночи резал по одному файлу одно и то же, и на том, что файл этот лежит в коробке из-под линз.

В Глухую мы не ходили с тех пор, как встал котёл. Руда лежала у горна непочатой, а Стас по вечерам всё равно рисовал в блокноте ту стену с отпечатками, и я делал вид, что не вижу.

В цеху пахло маслом, горячим железом и мокрым брезентом от душа.

Мужики сидели у ворот и доедали. Саныч что-то им рассказывал, и на середине его рассказа Гера засмеялся так, что закашлялся.

Я постоял в дверях и посчитал, во что нам это обошлось. Пятьдесят литров солярки. Два подшипника. Один сгоревший ремень и один разошедшийся шов. Шесть дней работы впятером. Кожа на пять марок. И два месяца, которые мы прожили, не зная, доживём ли до зимы.

Потом я пошёл спать.

Дошёл до бытовки, лёг и посмотрел на часы. Было девять вечера. Всю осень я ложился в час, а вставал, когда что-нибудь начинало стучать, и назавтра мне не надо было чинить до рассвета ничего.

Спал я десять часов и проснулся от тишины.

Тишина стояла неправильная, и я вышел во двор в чём был.

Машина у стены работала. Вал под потолком крутился. Дизель под полом молчал с последней ночной резки, в цеху горело электричество, хотя рассвело уже давно.

Никто нигде не бегал.

Гера бил гвозди на плите, без спешки, вразвалку. Рустам точил что-то на первой токарке и кивал в такт. Стас сидел у лазера и правил файл. Славик грел ладони о кружку чая и смотрел на приборы так, будто они ему задолжали.

Саныч сидел на ящике у плиты и чистил картошку, которой у нас не было.

– Откуда?

– Гриша привёз. С ремнями вместе. – Саныч показал ножом на ведро. – Два пуда. Я ему за это яму под уголь пообещал показать.

– Про яму ты мне не говорил.

– Вот и говорю. – Он бросил очищенную в воду. – Иди умойся, Артём. Горячая же есть.

Я умылся горячей водой, съел кашу с картошкой и сел писать в тетрадь, что у нас теперь есть.

День этот получился спокойным от начала до конца.

Второй такой же начался назавтра, и на нём я поймал себя на новой мысли. Я думал, где взять ещё двадцать киловатт.

Славик нашёл меня во дворе после обеда.

– Тём.

– Что.

– К воротам едут.

Возок шёл от Бочек шагом, крытый, на одной лошади, и правил им возчик, которого я знал. Он возил наши мешки в город и еду обратно, брал марку двадцать и ни разу не торговался. Меня он увидел ещё от поворота.

Застал он нас за бездельем.

Я сам сидел на крыльце бытовки с тетрадью на колене и с утра считал, где взять ещё двадцать киловатт. Насчитал я пока одно: с нашей жилы больше не взять. Другой жилы тут никто не видел.

Гера сидел на ящике у душа в одних штанах и с полотенцем на шее, и полотенце было Славиково. Стас спал в бытовке с обеда, второй день подряд, и будить его никто не собирался. Рустам с утра спускал лоток. Заслонку выше по трассе он поставил вчера, по дну канавы теперь бежал ручеёк в ладонь, а колесо на уступе стояло. Саныч сидел у стены цеха над корытом, в котором мок ячмень, и подходил его нюхать каждые полчаса.

Ячмень лежал у нас с третьего дня, с первой оплаты за котёл. Половину Саныч тогда же пустил на кашу, вторую берёг. Вчера он вынес мешок на свет, пересыпал зерно в ладонях и объявил, что раз горячая вода у нас теперь даром, то и пиво будет даром. Гера сказал, что лучше этого он ничего не слышал с Земли.

Корыто он поставил к бочке балласта, в тепло.

– Гости, – сказал Славик из цеха, от щитка.

Гера у душа посмотрел на тракт, потом на полотенце, и полотенце не снял.

Возок встал у ворот, у самого края асфальта.

Первым вылез приказчик, и его я узнал сразу. Всё тот же фартук на сукне и те же чистые руки. В гильдейском дворе в Бочках он продал мне ржавый съёмник за сорок марок и записал в книгу моё имя. Он спустился, повернулся и придержал дверцу.

Вторым вылез другой.

Ростом он был мал даже для дворфа, мне чуть ниже плеча, и сух. Кафтан тёмный, без единой складки, застёгнут до горла. Борода седая насквозь и подстрижена по линейке. На левой кисти, от