Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Второй: сделать так, чтобы станкам требовалось меньше.

Со вторым я пошёл к Санычу. Он в цеху сорок лет, а я руками не умею ничего, и там, где считать уже нечего, эта разница начинает работать.

Нашёл я его у плиты. Он варил кашу, помешивал её и слушал, как я вслух раскладываю тринадцать киловатт по станкам, и дослушал до конца, ни разу не перебив.

– Сынок, – сказал он потом. – А зачем твоей токарке электричество?

– В смысле?

– В прямом смысле. Ей крутиться надо. Электричество ей никто не заказывал.

Я стоял и молчал, и молчал я долго.

– У нас в пятом корпусе до восьмидесятого года трансмиссия стояла, – сказал Саныч. – Вал под потолком через весь пролёт, на валу шкивы, от шкивов ремни вниз, и на этих ремнях висело всё: три токарных, сверлилка, точило, пила. Один мотор на весь ряд. Мотор сдох, весь ряд стоит. Зато пока живой, никаких тебе пусковых.

– А почему убрали?

– Потому что мотор на каждый станок удобнее. Ремни рвутся, за валом ходить надо, масло на голову капает, а бабы визжат, когда им на косынку капнет. Убрали и правильно сделали.

Он снял кашу с огня.

– Только у нас тут не восьмидесятый год.

Я ушёл в цех и постоял под потолком минут двадцать.

Балки у нас идут через весь пролёт, высоко, и на них при желании ложится вал. Машина стоит у стены. От машины до первой токарки шагов восемь, от первой до второй четыре. Дальше сверлилка, дальше точило. Стоит всё это в один ряд вдоль окон, и ставили их когда-то люди, которые тоже про что-то такое думали.

Считать тут было нечего. Электричеству оставалось то, что без него не живёт: свет, насос, сварка, чиллер, ЧПУ и лазер. Всему, чему надо только крутиться, электричество не нужно. От машины до резца по валу идёт один ремень. Через щит идут генератор, провод и мотор, и на каждом отваливается своё.

Утром я собрал всех у ворот и сказал, что мы вешаем вал под потолок.

– Двадцать метров, – сказал Рустам. – Прогиб.

– Опоры через два.

– Одиннадцать кронштейнов, – сказал Гера. – Я их варить буду до зимы.

– Ремни, – сказал Славик. – Приводных у нас четыре. На шесть мест.

Стас спросил про лазер, и спросил правильно: если вал заберёт машину, чем будем резать пластины. Я сказал, что лазер остаётся на щитке и что балласт мы снимаем под него целиком. Славик посчитал в тетради и сказал, что тогда сходится.

Рустам подумал и добавил ещё одно.

– Масло на голову.

– Каски есть.

– Касок три.

Собирали шесть дней.

Трубу нашли в подвале, ту же, из которой делали вал для колеса, и осталось её в обрез. Резали по месту, стыковали муфтами из обрезков круга сорок. На каждый стык ушло по полдня: стык на валу должен стоять соосно, а соосность на глаз не ставится. Рустам натянул через весь пролёт леску, повесил на неё грузик и по этой леске гонял каждый кронштейн, пока тот не встал по месту. Длина вышла двадцать два метра.

Кронштейны варил Гера. Одиннадцать штук, из уголка и обрезков швеллера, по шаблону из жести.

Первые три он сварил на земле, как удобно держать, и все три встали на балку косо. Рустам снял их, ничего не сказав, положил рядом с шаблоном и ушёл. Гера постоял над ними и переварил все три по месту, с угольником после каждой прихватки.

Дальше пошло быстрее. С восьмого он стал варить красиво: шов чешуйчатым рядком, зачистка щёткой, брызги сбиты зубилом. Никто его об этом не просил, и два последних кронштейна к утру оказались ещё и покрашены суриком.

Рустам проверил их все по леске и перебрал два. Потом сказал одно слово.

– Держат.

На третий день сборки Славик принёс коробку.

Он поставил её на верстак, открыл, отошёл на шаг и стал смотреть в сторону. В коробке лежало то, что осталось от двадцати двух подходящих подшипников, и лежало их там немного.

– Сколько надо, столько бери, – сказал он.

Рустам заглянул в коробку и закрыл её.

– Не надо.

– На одиннадцать опор надо.

– На одиннадцать не надо. – Рустам взял с верстака обрезок чугунной болванки и постучал по нему пальцем. – Вал сто оборотов. Втулки.

Он выточил их за день с небольшим. Одиннадцать чугунных втулок, каждая под свой кронштейн, с канавкой под масло. Маслёнки сделал из гильз от старых свечей: капля в минуту, доливать через день. Подшипники взял два, на тот конец вала, где шкив от машины, и взял их у Славика молча.

– Записал? – спросил я.

– Записал. И подчеркнул.

Шкивы точили из чего было. Два нашлись на складе, три Рустам выточил из обрезков круга. Ещё два Гера собрал сваркой из тормозных дисков, и эти два били. Рустам их потом проточил прямо на валу, подведя резец на струбцине.

На каждый станок мы ставили по два шкива рядом. Один сидит на валу жёстко и крутится всегда. Второй свободный, на втулке. Ремень стоит на свободном, вал гудит, станок стоит. Перекинул ремень вилкой на жёсткий, и станок пошёл.

Это подсказал Саныч и объяснил в трёх словах.

– Холостой и рабочий. На каждом станке так стояло.

Пуск от этого вышел мягкий. Ремень на разгоне проскальзывает, сколько ему нужно, и машина этого разгона почти не замечает. Пусковых токов у нас теперь нет вообще, потому что тока в этом деле нет.

После этого Саныч сел на ящик и объяснил ещё одно, уже не в трёх словах.

– Ремень живой, – сказал он. – Он висит и крутится, и он тебя не видит. У нас в шестьдесят восьмом парня затянуло рукавом. Рукав был расстёгнут, парень тянулся за ключом. Ремень его вокруг вала обнёс раз и бросил. Живой остался, руку собрали в четырёх местах.

Гера перестал жевать.

– Под валом не ходят с тряпкой в руке. Ремень на ходу не перекидывают пальцами, для этого вилка. Рукава застёгнуты, полы заправлены, и никаких у меня тут распахнутых телогреек.

– А волосы? – спросил Гера.

– А волосы у тебя короткие, и ты их короткими и держи.

Я это всё записал и повесил у ворот на листе, и лист этот висит там