Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Рустам к листу приделал вилки: три штуки, из полосы, с деревянными ручками, чтобы никто не тянулся к ремню рукой.

Ремни искали по всему заводу два дня.

Нашли четыре старых приводных: один с компрессора и три с самих станков, со сверлилки, с точила и с пилы, которым мотор теперь не нужен. Ещё два сшил Рустам из транспортёрной ленты, которую Гера выволок из-под стеллажа в подвале вместе с крысиным гнездом. Ленту он резал по ширине, сшивал внахлёст медными заклёпками, и на третьем ремне шов у него разошёлся на пробе, третий мы бросили. Шесть мест закрывались, и закрывались они в обрез, без запаса, а ремень рвётся всегда не тот, который ждёшь.

Поэтому я отдал заказ Грише.

– Кожа, – сказал я. – Толстая, воловья, в ладонь шириной. Метров двадцать.

Гриша выслушал, посмотрел в сторону и сказал, что это дорого.

– Насколько?

– Пять марок за двадцать. Может, шесть, если сыромятную брать не станешь.

Славик, стоявший рядом, посчитал в уме и озвучил цену по-своему.

– Треть мешка.

– Бери, – сказал я.

Ремни Гриша привёз через день, и привёз он их сам, на своей телеге.

Кожа была толстая и пахла дублением на весь двор. Пять марок Славик отсчитал молча и потом долго смотрел вслед телеге.

Уезжать он не спешил. Походил по двору, посмотрел на трубу, на бочку с горячей водой, на завешенные окна и сказал то, ради чего, наверное, и поехал сам.

– Артём. В Бочках был приезжий из города. Чином выше приказчика. Спрашивал, кто в долине хозяин.

– И что ему сказали?

– Что никто. – Гриша пожал плечами. – Он переспросил. Ему опять сказали, что никто, и он записал.

Он влез на телегу и разобрал вожжи.

– Записывают обычно перед тем, как приехать.

Телега ушла, а я стоял у ворот и думал про долину, которую никто не держит, и про то, что незанятое место в этом мире находят быстро. Вслух я ничего не сказал. Вслух у нас в тот день ставили ремни.

Вечером шестого дня мы провернули вал вручную, впятером, взявшись за шкивы. Он пошёл. На третьем обороте под четвёртым кронштейном запахло горячим маслом, Рустам полез туда с ключом и вернулся с перекошенной втулкой. Кронштейн переварили, втулку он проточил заново и поставил к утру.

Больше нигде не грелось.

Пустили в конце недели, с утра, и утро на это ушло целиком.

Первым Рустам дал пар и поднял давление до рабочего, полторы атмосферы с запасом до клапана. Славик снял балласт наполовину. Гера прошёл по цеху и скинул все ремни на холостые шкивы. По цеху пошёл низкий гул. Вал крутился один, на холостом ходу, и держал свои обороты, будто ничего под ним и не висело.

Я стоял под ним и слушал.

Гул шёл без биения. Это значило, что Рустам выставил опоры по своей леске правильно, и что кронштейны Геры стоят, и что чугун в этих кронштейнах ходит по стали тихо.

– Первую, – сказал я.

Гера перекинул вилкой ремень на рабочий шкив токарки.

Ремень схватился, проскользнул, зашуршал и потянул. Шпиндель тронулся, пошёл в разгон и вышел на обороты секунд за пять, мягко, без рывка, без стука. Вал под потолком на это чуть просел по оборотам и выбрался обратно сам.

Свет в цеху не мигнул.

Я смотрел на лампу под потолком и не мог от неё оторваться, потому что ждал провала. Провала не было. Лампа стояла, как стояла.

– Вторую.

Пошла вторая токарка.

– Сверлилку.

Пошла сверлилка.

– Пилу.

Пошла пила, и Гера тут же поднёс к ней доску, и Рустам эту доску у него отобрал.

– Точило.

Пошло точило.

[ image45 ]

К обеду в цеху крутилось всё, что должно крутиться. Вал гудел, ремни шлёпали, сверлилка сверлила, обе токарки работали одновременно, чего у нас не было с самого первого дня. Стас докончил на первой тот короткий вал, что начал в те восемь минут.

Славик у приборов постоял, посмотрел и постучал ногтем по стеклу вольтметра.

– Тём.

– Что.

– У меня балласт на четырёх с половиной. – Он постучал ещё раз. – Лишние. Я не знаю, куда их девать.

За два месяца у нас первый раз прозвучало это слово.

– А если станки встанут разом?

– Тогда будет весело. – Славик закрыл тетрадь. – Балласт держит девять, машина теперь отдаёт тринадцать. Пока станки на валу, разницу съедает вал. Если сбросить всё сразу, её съест муфта Рустама, и проверять я это не хочу.

Лазер включали после обеда и включали с опаской, потому что чиллер берёт своё и берёт сразу. Славик снял балласт до нуля, подождал, пока станок выйдет на режим, и вернул одну ступень.

Лазер загудел на своей ноте.

Стас поставил пробный рез по стальной полосе, прошёл его в три прохода и вынес полосу на свет к воротам. Кромка была чистая, без грата, с той синей плёнкой, которую мы знаем по каждой пластине.

– Чисто, – сказал он.

Потом подумал и добавил то, из-за чего в цеху стало тихо.

– Тём. Он режет от жилы.

Славик посмотрел на щиток, потом на меня.

– Он режет от жилы, – повторил он. – И у меня ещё ступень в запасе.

Он нашёл в тетради страницу с литрами и постоял над ней.

– Тём. Резы нам теперь ничего не стоят. Ни литра.

– Стоят, – сказал Стас от станка. – Линзу стоят. И сопло.

Славик подумал и записал это на той же странице, и цифры он туда ставить не стал, потому что цифры у нас на линзы нет и не будет.

К вечеру Рустам подошёл ко мне с вопросом, который я ждал с утра.

– Колесо.

Колесо у нас крутило генератор всё лето и сняло нас с солярки, и теперь оно стало запасом. Девять киловатт в хороший день, ноль в мороз, лоток по льду порвёт, и Хёгни про это предупреждал прямо, ещё когда приходил смотреть цепь.

– Лоток спускаем до холодов, – сказал я. – Воду сливаем, заслонку выше по трассе ставим сейчас, пока земля копается. Котлу у стены оставим яму под насос. Замёрзнет – будем долбить.

– Колесо снимать?

– Колесо оставляем на валу. Весной поставим.