Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Саныч согласился с Славиком, потому что он всегда соглашается с тем, кто ближе к кастрюле.

Ночью после душа я вышел во двор и стоял у ворот.

В цеху горел свет, и горел он от жилы. Под полом стоял выключенный дизель. В подвале у нас лежало без малого двести литров, и лежали они теперь запасом на чёрный день. Ещё неделю назад это была наша жизнь. Разница между двумя этими словами стоила нам шести дней работы и одного сгоревшего точила.

Я думал о другом.

Жила чужая. Точнее, ничья, и это одно и то же до первого, кто скажет иначе. Мы сели на неё, и пока про неё знают как про пустую. А когда перестанут думать, что она пустая, к нам приедут говорить. И уже говорить будут с тем, кто держит долину.

Долину никто не держит. В этом вся наша удача и вся наша беда.

Гриша приехал сам, без вызова с пустой телегой.

Это было новое: обычно он возит и заодно говорит, а тут приехал говорить и заодно взял пару вещей, чтобы поездка не считалась пустой. Он обошёл двор, посмотрел на бочку через открытые ворота, на брезентовую занавеску, на пар над ней, и лицо у него стало довольное.

– Баня, – сказал он одобрительно.

– Душ.

– Странное название

Потом он сел на ящик, поболтал ногами и сказал, ради чего приехал.

– Артём, у вас ночью светится.

– Что светится?

– Окна. Все. – Он показал рукой на цех. – Раньше у вас одно окно горело и то до полуночи. Теперь горят все и всю ночь. С тракта видно, я сам видел, когда третьего дня ехал мимо в темноте.

Я помолчал.

– И что говорят?

– Говорят, богатые стали. – Гриша пожал плечами. – Кто поумнее, спрашивает, откуда у вас столько ламп.

– А ты им верь поменьше.

– Я себе верю, – сказал Гриша. – Я тебе так скажу. Про камень на горе спрашивал приказчик, а теперь про окна спрашивают в двух местах сразу. Это уже не просто любопытство.

За новость он взял две резани и уехал к вечеру, забрав с собой моток проволоки в оплату за доски, которые привозил прошлый раз.

Вечером я велел завесить окна в цеху со стороны тракта.

Через день мы пустили пар на полную и повесили на машину всё, что было.

Свет по всему цеху. Насос. Точило, которое Рустам собрал из двигателя от вытяжки. Сварочник на короткие швы. Плитка Саныча, которую он к тому времени уже считал своей собственностью.

Славик стоял у щитка и держал в руках свою рейку, которой мерил бочку.

– Девять киловатт, – сказал он. – С небольшим.

Я стоял и слушал, как это звучит.

Девять киловатт. Цифра, которая ходит за нами с четвёртого дня.

В первый раз эту цифру Стас назвал на четвёртый день, у реки, и тогда она нас обрадовала, а потом оказалось, что радоваться нечему. Во второй раз её назвал Славик, когда мы пустили колесо, и тогда она нас держала на плаву. Теперь её называли в третий раз, и шла она из бочки в углу цеха.

Столько давало колесо на пороге в лучший свой день, в полную воду. Теперь это давала бочка на кирпичах в углу цеха.

Разница была в том, что колесо зимой встанет.

Гера стоял рядом и слушал, как гудит бочка с балластом.

– Тём.

– Что.

– А это навсегда теперь? Или до первой поломки?

– До первой поломки, – сказал Рустам от машины. – Как всё.

– Хватит на станок? – спросил Гера.

– На станок не хватит, – сказал Славик. – Одна токарка берёт десять, и берёт разом, на разгоне. Мы просядем и встанем.

– А сколько надо?

– Ещё пар пять. Может, шесть.

Стас в это время сидел на ящике и считал на пальцах, и я знал, что он считает. Ночи резки и литры.

– Тём, – сказал он. – Солярки хватит.

– На сколько?

– На десять пар. И останется на аварийный случай ещё.

Я посмотрел на бочку, на трубу, на машину, которая стучала под потолком морось.

Потом посмотрел на Рустама.

– Выдержит?

– Машина выдержит, – сказал он. – Ремень порву.

– Новый есть?

– Один.

– Значит, рвать будем аккуратно.

Славик поднял голову от тетради.

– Она просядет.

– Просядет, – согласился я. – Зато я узнаю, на сколько. Сейчас мы этого не знаем и гадаем на пальцах.

– Логично, – сказал Славик и записал.

– Завтра включаем токарку.

_____________

– Тём, а может разойдёмся кто куда?

– Почему?

– А они всё равно не хотят главу дополнительную! Три лайка им осталось всего.

– Не переживай, Гоша погрызет у них крышу и они сразу поставят.

Токарку мы включили утром, и включали её все вместе, хотя работы там было на одного.

Славик встал к щитку, положил руку на ступени балласта и не сводил глаз со стрелки. Рустам стоял у машины, у заслонки. Стас у станка. Я у дверей. Гера встал у ворот, потому что Гера в таких случаях всегда становится там, откуда удобнее выбегать.

– Снимаю всё, – сказал Славик.

Он выщелкнул балласт до нуля. Девять киловатт ушли из бочки с водой в цех, лампы под потолком подобрались и загорелись белым, и машина у стены пошла тяжелее, это было слышно от дверей.

– Пускай.

Стас нажал кнопку.

Дальше на приборы можно было не смотреть, всё показали лампы. Они сели в красное и держались красными. Обороты у машины упали, маховик пошёл толчками, звук стал низким и тяжёлым. Ремень на генераторе взвизгнул и поехал.

Славик рубанул через две секунды.

Свет вернулся. Токарка встала, не дойдя до оборотов, и в цеху запахло горелой резиной.

– Ремень, – сказал Рустам.

Он снял его, вывернул наизнанку и показал нам внутреннюю сторону. Там, где ремень проскользил по шкиву, резина была глянцевой и в мелких пузырях.

– Сшить можно? – спросил Гера.

– Можно. Один раз.

Мы сели к верстаку считать.

Токарка на разгоне берёт втрое против своих десяти киловатт. Секунды три, может, четыре. Все эти секунды машина у стены обязана отдавать тридцать, которых у неё нет и не будет.