Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Ремень взяли от вытяжки, шкив Рустам выточил под вал машины, и на этом остановились: под двигатель нужны были подшипники.

Славик дал два.

Дал он их молча. Вынул из коробки, положил на верстак и постоял рядом секунды три, не убирая руки. После колеса это были второй и третий из двадцати двух, которые подходят, и он это помнил лучше всех.

Конденсаторы он принёс сам, в ящике, и ставил их лично, по одному.

– Сорок штук, – сказал он. – Разного номинала. Я их подбирать буду на ходу.

– Долго?

– Пока не подберу.

Подбирал он полдня.

Машина в это время молотила вхолостую. Вал крутил шкив, шкив крутил ремень, ремень крутил двигатель, и двигатель молчал. Славик менял банки местами, щёлкал, замерял, ругался вполголоса и лез снова. На третьем часу он сказал, что если бы у него был нормальный прибор, он бы управился до обеда, и что прибора у него нет и не будет.

Я спросил, чем он тогда меряет.

– Лампочкой, – сказал он. – Я подбираю до тех пор, пока лампочка не перестанет мигать. Как в семидесятые.

Потом он замкнул последнюю банку, и лампа под потолком, висевшая мёртвой с утра, налилась красным.

Горела она вполнакала.

– Мало оборотов, – сказал Славик.

Рустам двинул груз на рычаге клапана на палец дальше. Давление поднялось, машина застучала чаще, и лампа налилась до жёлтого.

Стас подошёл к ней и постоял под ней, задрав голову.

– Тём.

– Что.

– Это же не дизель.

– Не дизель.

– Это жила.

Потом он воткнул в переноску лампу, потом чайник, потом точило, и цех стал похож на цех.

Дизель в подвале стоял выключенный.

Первый раз за два месяца он стоял выключенный вечером, при свете. Это было слышно. В цеху сделалось тише, и стала слышна машина, и машина эта стучала.

Сломалось всё на другой день, и сломалось по-новому.

Началось с чайника.

Утро было обычное. Гера стоял на плите и бил гвозди, Стас спал после ночной резки, Рустам сидел у машины с маслёнкой. Я считал в тетради, сколько нам нужно ещё пластин, и считал третий раз подряд, потому что первые два мне не понравились.

Саныч поставил чайник на плитку и ушёл.

Плитка взяла своё. Машина просела, обороты упали, лампы по цеху сели до красного. Потом чайник вскипел и отключился сам.

Нагрузка ушла. Машина рванула.

Маховик завыл.

Звук пошёл вверх и не остановился.

Я такого воя не слышал ни разу. И понял сразу. С машины сняли нагрузку и пар в неё идти не перестал.

Рустам бросился к клапану.

Он знал, что делать, и делал это правильно: сбросить груз, открыть отдув, выпустить пар. На это нужно было секунды четыре.

Гера в это время стоял ближе всех и сделал то, что сделал бы любой: схватился за заслонку на трубе и крутанул её на себя.

Заслонку заело.

Пар пошёл по фланцу. Свистнуло так, что заложило уши, и струя ударила в сторону, в стену, в ладони от Гериного плеча. Он отшатнулся и упал на спину.

Рустам в ту же секунду сбросил груз с рычага, и клапан отдулся весь.

Весь цех заволокло паром.

[ image42 ]

Мы стояли в этом облаке и не видели друг друга. Я орал, чтобы все вышли.

Последним вышел Рустам, и вышел он спиной, не поворачиваясь к машине.

– Стоит?

– Стоит, – сказал он. – Пар весь.

Пар рассеялся минут за пять.

Мы стояли во дворе, и я считал по головам. Никто не обварился. Это была чистая удача, и понимал я это стоя, с тетрадью под мышкой, и мокрыми руками.

Из распахнутых ворот тянуло паром и палёным.

Гера сидел на ящике и молчал.

– Гер.

Он мотнул головой.

– Ты обжёгся?

Он опять мотнул головой и показал пальцем себе на челюсть.

– Свело, – сказал он с трудом. – Не открывается.

Я присел рядом и посмотрел. Ожога не было, кожа была целая, и краснота на плече шла от удара об пол.

Челюсть у него отпустила через полчаса. Всё это время он сидел и дышал носом, и Саныч ему растирал скулу и объяснял, что так бывает от испуга, что у него в бригаде мужика однажды свело так, что тот двое суток ел через трубочку, и что Гера ещё легко отделался.

Гера потом два дня жевал на одну сторону и всем про это рассказывал. К вечеру второго дня история у него уже была такая, что челюсть ему свело от удара волной, и что если бы он стоял на полшага левее, его бы срезало.

Саныч слушал это и не поправлял.

В цеху при этом сгорела горела переноска, которую Славик когда-то выносил во двор эльфу. Лампа в ней лопнула, провод оплавился по всей длине.

И сгорела обмотка у точила. Обороты подскочили, напряжение ушло вверх, и точило этого не пережило.

Славик вынес его во двор, поставил на землю и долго стоял над ним.

– Двигатель, – сказал он. – Сто пятьдесят ватт. Перемотать я его не смогу.

– Никто не сможет?

– Провод обмоточный где возьмёшь? В Бочках?

Спорить было не с чем. Обмоточный провод у нас есть в двух местах: в этом двигателе и в том, который крутит генератор. Второй трогать нельзя.

Мы сели во дворе, все шестеро. Разбор я сделал сразу, пока не остыли, и сделал его по-заводски: что случилось, почему, что делаем.

Случилось то, что мы поставили машину без регулятора и повесили на неё людей. Чайник тут ни при чём: чайник только показал. Показал бы и любой станок, и точило, и лампа, которую выключили не вовремя.

Дальше я сказал правило. Пока машина под паром, у щитка стоит человек. Не заходит, не пробегает, не слушает из-за угла. Стоит. И этот человек имеет право остановить любого из нас, включая меня.

– Понял, – сказал Славик. – Стоять буду я.

– Стоять будем по очереди.

– Стоять буду я, – повторил он. – Вы все руками работаете. У меня руки заняты тетрадью.

– Значит, так, – сказал я. – Машину больше не пускаем, пока не поймём, как её держать.

– Понял, – сказал Рустам.

– Я не понял, – сказал Гера через зубы.

– Объясняю.