Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Мерить взялся Славик, и взялся он за это с таким лицом, какого я у него не видел с Земли.

– Мне нужно ведро, вода и часы, – сказал он. – И чтобы никто не дышал.

Ведро взяли оцинкованное, на десять литров. Воду набрали из реки и дали ей постоять, чтобы сравнялась с утренней. Пластину положили на два кирпича, накрыли куском листа, и на лист встало ведро.

Он записал время, сел на ящик напротив и стал ждать.

Ждать пришлось недолго.

Сначала не происходило ничего. Гера успел сказать, что так и будет, потому что вода в этом ведре не кипела никогда. Через полминуты по стенкам пошли мелкие пузыри. На второй минуте ведро загудело, тем низким звуком, который у чайника идёт перед свистком.

К концу второй оно закипело.

[ image40 ]

Он записал минуты и посидел ещё немного, глядя в тетрадь.

– Примерно тридцать киловатт, – сказал он. – С небольшим. Десять литров, от речной до кипятка, за две минуты. Тут считать нечего, тут школа.

Он поднял голову. Вид у него был почти счастливый.

– Тём. У меня прибор.

– Ведро?

– Ведро, вода и часы. Всё, что мне было нужно с того дня, когда мы мерили ладонью эльфа. Теперь у меня число, и я могу его повторить хоть завтра, хоть через месяц.

– На воздухе она у тебя просто тёплая, – сказал я.

– На воздухе с неё никто не берёт. – Славик постучал карандашом по ведру. – Воздух берёт мало, вода много. Сколько с неё берут, столько она и отдаёт. Я так понимаю.

Саныч сидел рядом и курил свою траву.

– Тридцать киловатт, – сказал он задумчиво. – Сынок, это котёл на хороший дом.

– Котёл на дом, – согласился я.

– А хотели мегаватт.

– Хотели.

– Ну, по крайней мере честно.

Гера потрогал ведро и отдёрнул руку, и на этом вопрос про жилу у него закрылся. Кипяток он понимает лучше любых киловатт.

Он посчитал ещё раз и повернул тетрадь ко мне.

Тридцать с небольшим киловатт – это семьсот с лишним ладоней эльфа. Одна пластина размером в локоть даёт столько, сколько семьсот эльфов, положивших руку на светильник.

Только это тепло.

Ночью я не спал а опять считал.

Одна токарка съедает десять киловатт главным приводом, лазер с чиллером больше, компрессор ещё больше. Чтобы цех работал как цех, нужно тридцать на щите, и это при том, что разом мы всё равно ничего включать не станем.

Тепло в ток переходит плохо. Паровая машина, какую мы соберём из того, что есть, на полутора атмосферах донесёт до щита двадцатую часть, и то если повезёт. Тридцать на щите выходило в двадцать пар.

Двадцать пар – это сорок резов, четыре дня лазера и литров сто шестьдесят солярки. Столько у нас было.

А дальше начиналось то, чего у нас не было.

Тепло само по себе не крутит ничего. Его надо превратить в пар, пар подать в машину, машина должна крутить вал, а вал – генератор. Паровой машины у нас нет. Котла нет. Есть бочка, труба, компрессор и две токарки, на которых всё это можно выточить, если жечь дизель.

Ту же самую солярку просит турбина на лотке, которую мы точим третью неделю.

Я лежал и перебирал это по кругу, и к утру у меня осталось одно решение, и оно было простое до неприличия.

Утром я собрал всех у щитка и сказал.

– Жжём остаток.

Гера не понял. Стас понял наполовину. Рустам кивнул сразу. Он всегда кивает, когда решение принято и спорить поздно.

А Славик посмотрел на меня так, будто ждал этих слов давно.

– Повтори, – сказал он.

– Жжём остаток солярки. Весь, кроме аварийного. На точение турбины, на цилиндр, на вал, на всё, что нужно, чтобы дизель больше не был нужен.

– Четыреста пятьдесят литров, – сказал Славик.

– Знаю.

– А если не выйдет?

Тишина после этого вопроса вышла та самая, которую я слышал в цеху ровно один раз, в самый первый день.

– Если не выйдет, мы останемся без солярки и без пара, – сказал я. – И будем зимовать при свечах и делать гвозди руками. Это я тоже знаю.

– Хорошо, – сказал Славик.

– Что хорошо?

– Что ты это сказал вслух сам. – Он снял очки, протёр их и надел обратно. – Я это посчитал на третий день, как мы поставили колесо, и ждал, когда ты дойдёшь. Теперь можно работать.

Он открыл тетрадь на чистой странице и написал сверху одно слово, и слово было короткое.

Остаток.

Саныч у плиты слушал это молча и в конце сказал, что на его памяти так делали дважды, и оба раза это называлось красиво, а кончалось по-разному.

Гера стоял и переводил взгляд с него на меня.

– Я одного не понял, – сказал он. – Мы сейчас сожжём всё, чтобы потом не жечь ничего?

– Да.

– Ну ладно, – сказал Гера. – Это я понял.

Работали шесть дней и работали всеми руками сразу.

Людей я развёл так, чтобы завод при этом не встал. Гера с утра до обеда на плите: гвозди это еда, и еду останавливать нельзя. После обеда он на воде и на бочке. Стас на второй токарке. Рустам на первой и на сварке. Славик на щитке, на литрах и на всём, что можно посчитать. Саныч на плите, на каше и на том, чтобы мы не поубивались.

Котёл вышел из бочки. Взяли двухсотлитровую из-под масла, а ту, что под воду, не тронули: Гера вырезал днище, Рустам заварил, потом мы поставили её на попа и врезали в бок фланец под трубу. Пластину вделали в под, на два кирпича, так, чтобы она грела воду через лист, и Рустам обложил всё это глиной, оставшейся от лотка.

Носили втроём и носили два дня. От воды до ворот триста шагов, от ворот до котла ещё двести. Бочка это два десятка ходок с двумя вёдрами, и на десятой Гера перестал шутить. Мозоль он сорвал на левой ладони и обмотал тряпкой.

Глину месили тут же, у ворот. Оставалось её от лотка мало, и Рустам разводил её жиже обычного, чтобы хватило обмазать бочку целиком.

– Сядет и потрескается,