Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Мы стояли и светили на них втроём, и никто не делал шага вперёд.

– Люди, – сказал Стас очень тихо.

Никто не возразил.

Я подошёл ближе и повёл фонарём вдоль нижнего ряда.

В нижнем ряду, третий слева, был отпечаток, который я узнал раньше, чем понял, что узнал. Длинная ладонь, пальцы прямые, безымянный чуть короче указательного. Как у меня.

Рука пошла к нему сама, и я не стал её останавливать.

Ладонь легла по размеру, до последней фаланги, до складки у основания большого пальца. Камень под ней был гладкий и чуть теплее стены.

[ image38 ]

Фонари погасли.

Все три разом: мой в левой руке, Стасов, Рустамов. Темнота стала полная, та, в которой не видно собственных пальцев, и в этой темноте было так тихо, что я слышал, как у Стаса стучат зубы.

Раз. Два.

Фонари зажглись.

Я отдёрнул руку. Стас стоял у меня за плечом белый, как стена. Рустам стоял там же, где стоял, с фонарём у лица, и смотрел на плиту.

– Что это было? – сказал Стас. – Тём. Что это было?

– Не знаю.

– Как не знаешь? Ты руку положил, и всё погасло! Все три!

– Стас.

– Все три, Тём! У меня аккумулятор полный, я его вчера заряжал!

– Не ори, – сказал Рустам. – Кровля.

Стас замолчал. Кровля здесь была целая и гладкая, и падать ей было неоткуда, но замолчал он сразу.

Мы стояли и дышали. Где-то в штольне за спиной капала вода, и больше не было слышно ничего.

– Ещё раз, – сказал Стас.

– Нет.

– Тём, ещё раз. Надо понять. Может, это совпадение. Может, фонари сами. Контакт отошёл.

– У всех троих разом?

– Вот и проверим.

Он был прав, и я это знал. Одна погасшая лампочка – это контакт. Три лампочки в трёх руках – это уже что-то другое, и проверить это можно одним способом.

– Рустам. Спички.

Рустам достал коробок. Спички были Санычевы, на счету, но это был тот случай, когда Саныч бы не спросил.

– Зажги и держи.

Он зажёг. Огонёк стоял прямо: воздух в зале не шёл никуда.

Я положил ладонь ещё раз.

Фонари погасли. Спичка горела.

Раз. Два.

Фонари зажглись. Спичка горела всё так же, и Рустам смотрел на неё, пока она не дошла ему до пальцев.

– Огню всё равно, – сказал он и бросил спичку на пол.

Стас уже стоял у плиты и искал.

– Дай я. Тём, ну дай. Если это ты, это одно. А если любой, это совсем другое.

Отпечаток под себя он нашёл быстро, во втором ряду: ладонь узкая, пальцы чуть длиннее моих. Сначала он положил в него руку в перчатке, и не случилось ничего. Тогда он снял перчатку, выдохнул и положил голую.

Фонари погасли.

– Раз, – сказал Стас в темноте. – Два.

Зажглись.

Он стоял с рукой на плите и улыбался глупой улыбкой во весь рот, и руки у него при этом тряслись.

– Любой, – сказал он. – Тём. Любой из нас.

Я посмотрел на Рустама.

– Не буду, – сказал он.

Он поднял свою ладонь к фонарю и показал её нам. Ладонь была шире любого отпечатка на плите, пальцы короткие и толстые, в белых точках от окалины.

– Не моя, – сказал он. – Тут моей нет.

Сказал он это спокойно. К плите он так и не подошёл.

Стас хотел ещё. Я видел это по нему: он бы сейчас перебрал все тридцать отпечатков, с перчаткой и без, с фонарём и со спичкой, и каждый записал бы в блокнот.

– Хватит, – сказал я.

– Тём…

– Хватит. Мы не знаем, что это такое и что оно делает, когда гаснет свет. Посмотрели, и хватит.

Стас отнял руку от плиты и посмотрел на ладонь, будто на ней что-то должно было остаться. Ничего на ней не осталось.

На выходе Рустам остановился у дворфьей жилы, отбил от неё ломом три куска и уложил в сумку поверх утренних. Сумка потяжелела, и он её поправил на плече с видимым удовольствием.

– Руду несли, – сказал он. – Если кто спросит.

Обратно шли молча почти до самого моста. На мосту Стас снова присел над швом, и на этот раз я его не торопил.

Рассказали за ужином, всё и подряд.

Рассказывал я, потому что Стас рассказывать не мог: как обычно начинал, вскакивал, показывал руками, садился обратно. Рустам молчал и ел.

Сначала никто не поверил. Потом поверил Гера и тут же потребовал вести его туда завтра. Потом Славик спросил, какие у нас фонари и когда их заряжали, и Стас принёс свой и сунул ему в руки.

Славик разобрал его прямо за столом, между мисками, посмотрел контакты на свет, пощёлкал кнопкой, собрал обратно и включил. Фонарь горел.

– Исправный, – сказал он.

– Я знаю, что исправный!

– Я тоже теперь знаю.

Гера стоял у стола и не садился.

– Тём. Я пойду.

– Нет.

– Там же люди были! Ты понимаешь? Люди! Такие, как мы!

– Понимаю.

– Так почему?!

Я подождал, пока он договорит. Он договорил и стоял красный.

– Потому что штольня на том берегу, – сказал я. – На дворфьем. Потому что у гильдии на нас уже есть строка, и Хёгни у ворот сказал, зачем такие строки заводят. Потому что туда давно никто не ходит, и тропа от моста теперь будет видна с тракта. Одну тропу спишут на рудознатцев. Шестерых туда-сюда не спишут ни на кого.

– А если мы тихо?

– Гер. Ты тихо не умеешь.

Саныч засмеялся первым. Гера посмотрел на него, потом на меня, и сел.

– Нечестно, – сказал он, уже без злости.

– Нечестно, – сказал я. – Но так.

Славик долго что-то писал, потом закрыл тетрадь и снял очки.

– Кто ещё знает?

– Никто.

– Хёгни знает, что там штольня.

– Про штольню знает любой в Бочках. Про зал не знает никто, иначе туда давно бы прорубились.

– Пробовали, – сказал Рустам. – Царапины.

– Пробовали через стену, в лоб. Про проход под завалом