Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Стас в это время бегал. Бегал он в прямом смысле: от цеха до жилы верста в гору, и он сделал этот путь четыре раза за день.

Первый раз он снял с плиты наш съёмник и положил его в траву чертой вниз. Гера при нём держал ладонь на третьей пластине и заорал от ворот так, что слышно было на тракте.

– Остыла!

Он вернул съёмник на камни, и пластина в цеху потеплела за минуту.

Второй раз он положил рядом со съёмником светильник, чтобы тот горел и тянул. Пластина в цеху стала холоднее, и это отметили в тетради.

Гоша в эти дни сидел не на опоре.

Он перебрался на осыпь над жилой и лежал там, свесив голову вниз, и лежал так весь день, и на второй день решил тоже там остаться. Снизу от ворот он был виден бурым пятном на сером, и Гера ходил смотреть на него в обед.

– Он греется, что ли?

– Может, и греется.

Пластина под ним на плите была чуть тёплой, я её трогал сам. Греться там было не от чего, и всё равно он лежал.

Третий раз мы подняли наверх первую, сгоревшую. Положили её на плиту рядом со второй, чертой вверх, как положено.

Нигде ничего не нагрелось.

– Она мёртвая, – сказал Стас. – Линия синяя, кромка в окалине. Она уже другая.

Последнюю проверку придумал Славик.

– Унеси её от завода, – сказал он Стасу. – И меряй.

Пластину носили в тот день дважды.

За воротами, у среза, она грела как в цеху. На тракте, шагах в трёхстах, уже слабее. Славик держал над ней ладонь и сказал, что разницу чувствует.

У моста, в двух верстах вниз, она стала чуть теплее руки.

– Садится, – сказал Славик, когда вернулись. – Чем дальше, тем меньше.

– Насколько дальше?

– Этого я тебе не скажу. Мне надо мерить ведром в каждой точке. Ведро я через мост не потащу.

Потом он подумал и добавил то, что я уже понял сам.

– Верста у нас, считай, впритык. Повезло, что жила рядом.

Я стоял над двумя пластинами, одинаковыми по размеру и разными по линии, и до меня доходило медленно, как доходит всегда, когда вещь простая.

Две одинаковые черты работают вместе. Одна лежит на жиле и берёт. Вторая стоит, где поставили, и отдаёт. Между ними нет ничего: ни провода, ни меди, ни трубы. Только земля под обеими и медный хвост, который Рустам вывел в грунт.

– Тём, – сказал Стас. – Ты понял?

– Понял.

– Скажи вслух.

– Пара, – сказал я. – Их надо две.

Гера смотрел на нас, как на двух дураков. Потом до него дошло тоже, и он сел.

– Погоди. То есть силу можно просто... сюда?

– Похоже.

– А почему тогда они так не делают? У них этих плит полный двор.

Ответ у меня был, и он был довольно простой.

У них линия гуляет. У каждого резчика своя рука, и двух одинаковых черт ни один из них не сделает за всю жизнь, даже если очень захочет. Мы это видели своими глазами на ржавом съёмнике: ширина с ноготь, потом полтора ногтя, потом заход на повороте.

А у нас стоит станок, которому всё равно, первую линию он режет или сотую.

– Славик.

– Считаю, сколько стоит этот файл, – сказал он. – Получается, что он стоит дороже завода.

Он захлопнул тетрадь.

– Тём. Кто ещё знает, что мы режем одинаково?

– Гриша знает, что мы режем. Ондри знает. Хёгни видел клеймо.

– Что режем одинаково?

Я подумал.

– Стас показывал в Бочках светильники. Две штуки, через Гришу.

– Значит, знают.

Спорить тут было не с чем, и приказ вышел сам собой.

Славик перед этим открыл свою страницу, ту, где сверху написано, кому мы мешаем, и дописал туда строку про приказчика, который ходил по железному ряду и спрашивал, чем мы платим. Строк на странице стало три.

Отдающую в тот же вечер увели в цех и положили в угол, к старой печке. Рустам приладил её так, что от ворот она читалась плитой от печки. Собирающая осталась на жиле, и снаружи она ничем не отличалась от той рухляди, которую мы купили у гильдии за сорок марок.

– Наверху стоит съёмник, и всё, – сказал я. – Своей работы. Про пару не знает никто. Ни Гриша, ни Ондри, ни Хёгни.

– А если спросят, чем тянем?

– Скажем, что своим съёмником. Это правда.

Лист с контуром и файл Стас унёс в бытовку. Вернулся он через полчаса и сказал, что положил их в коробку из-под линз, туда же, где ключ от подвала.

Хёгни пришёл по своему кругу, к полудню.

Во дворе он постоял у канавы, потрогал ладонью лоток, где вода шла в колесо, и поднял голову на гору. Отсюда плита над рыжим ручьём не видна, и он всё равно посмотрел именно туда.

– Наверху у тебя что?

– Съёмник.

– Свой?

– Своей работы.

Он покивал и перешёл к делу.

– В Бочках про тебя спрашивали. Приказчик гильдии, ходил по ряду и пытал, кто у тебя берёт железо и чем ты платишь.

Потом он спросил про зиму: спускать ли лоток, ставить ли заслонку, и есть ли у меня люди на это. Людей у меня не было, и он это знал не хуже меня.

Уходя, он остановился у ворот и сказал ещё одно.

– Если тебе зимой будет нужна помощь, скажи мне до снега. После снега они уже у других.

Саныч сунул ему кружку, и Хёгни выпил её стоя, вернул и ушёл на юг, и шёл он быстро: круг у него длинный, а день короче с каждой неделей.

Про тёплую пластину в цеху при нём не сказали ни слова. Гера обошёлся, и я это отметил.

Вечером я сел и попробовал уложить это в голову.

Наверху лежит вещь, которая берёт. Внизу стоит такая же, которая отдаёт. Между ними верста поля, тракт, канава и кусок нашего забора, и по этой версте не идёт ничего, что можно потрогать. Ни провода, ни трубы. При этом в цеху теплеет железо.

Я перебрал все объяснения, какие знал, и все они кончались одинаково: так не бывает. Потом вспомнил, что в