Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Сядет, – согласился Рустам. – Я её потом подмажу.

– Так все говорят.

Он подмазал её на второй день. И на третий. И на четвёртый тоже.

Теплоблок Рустам собирал сам и никого к нему не пускал.

Пластину он посадил в под на два кирпича, чертой вниз. Сверху лёг стальной лист в палец, и через этот лист тепло уходило в воду. Между листом и пластиной он проложил притирку и стянул всё шпильками, по четыре с каждой стороны.

Медный хвост он вывел наружу и закопал за углом цеха, в сырой грунт у водостока. Почему именно там, он объяснить не смог.

– Так лучше, – сказал он.

– Почему?

– Не знаю. Так лучше.

Цилиндр взяли от компрессора.

– Компрессор гоняет воздух поршнем. Пар будет гонять поршень. Клапаны придётся делать заново, свои, и вал перебрать.

– Сколько?

– Три дня. Если ничего не лопнет.

– А если лопнет?

– Тогда четыре.

Лопнуло на второй.

Сначала лопнуло по мелочи: первый пуск на холодную дал свищ по шву бочки, тонкий и злой, и струя прошла в палец от Гериной руки. Заваривали остывшую. Потом грели заново. Потом ждали. Гера после этого стоял от бочки на два шага дальше, чем раньше, и никому об этом не сказал.

С золотником он провозился дольше всего.

Заготовку взял чугунную, из обрезка, обточил по наружной и стал резать паз. На третьем проходе по краю паза пошла трещина, тонкая, в волос, и было видно, что она пойдёт дальше.

Рустам остановил станок и постоял.

– Раковина, – сказал он. – Внутри была.

– Видно было?

– Нет.

Он снял заготовку, положил её на верстак отдельно от всего и пошёл искать вторую. Вторую он выбирал долго, обстукивал каждую ручкой напильника и слушал.

Эту он резал медленнее, с проходом в половину прежнего, и паз вышел чистый. Притирал он его к цилиндру пастой, той самой, банка которой у нас одна, и притирал полдня, и каждые полчаса вытирал и смотрел на свет.

Турбину точили параллельно, на второй токарке, и к концу третьего дня Стас с Рустамом разговаривали между собой одними цифрами.

Эти шесть дней в цеху пахло горячим маслом и палёной глиной, и этот запах держался даже ночью. Под потолком висела морось от пара, на полу стояли лужи, и в лужах отражалась лампа. По железу стучали без перерыва, и стук этот слышно было от самых ворот.

Дизель молотил в подвале с утра до ночи.

Я ходил мимо щитка и каждый раз слышал его по-новому. Сначала как шум. Потом как счётчик. Потом как что-то, что у нас кончается прямо сейчас, пока мы стоим и смотрим.

Литры Славик называл вслух дважды в день, утром и вечером, и говорил их без выражения.

Ночью я вышел во двор и там был Стас. Он сидел на ящике и смотрел на гору, туда, где над ручьём лежала наша плита.

– Тём, а сколько в ней вообще?

– В чём?

– В жиле. Мы берём тридцать киловатт. А их там сколько? Триста? Три тысячи? Или наши тридцать и есть всё, что в ней есть?

Отвечать было нечем. Гриша говорил, что жила пустая, и вся округа знала это сто лет, и по их меркам это было правдой: на их съёмниках с неё нечего взять.

– Узнаем, когда упрёмся, – сказал я.

– А если упрёмся на пятой паре?

– Тогда будет пять пар.

Он посидел ещё, потом встал и пошёл спать, и по дороге сказал, что запишет вопрос отдельно, чтобы не забыть.

К концу третьего дня осталось триста.

К концу пятого двести сорок.

Рустам в тот вечер сел на ящик у горна и стал растирать руку от кисти к локтю, медленно и долго.

– Что? – спросил я.

– Немеет.

– Сильно?

– Обе. – Он подумал. – С обеда.

Саныч посмотрел на него и сказал, что в его возрасте это первый звоночек и что надо меньше махать кувалдой на холоде.

– Мне тридцать восемь, – сказал Рустам.

– Вот я и говорю. Молодой ещё, а уже.

Рустам растёр руки ещё раз, взял кружку и больше про это не сказал ничего. Через полчаса он снова стоял у станка.

Вечером накануне пуска мы первый раз за месяц сели без дела.

Сели у ворот, у костра, потому что в цеху было тесно от собранного железа. Саныч сварил кашу с солониной, Гера принёс ящик вместо стола, и Славик вынес свою кружку, ту, из которой пьёт только он.

Пива не было. Но разговор всё равно пошёл.

Саныч рассказал, как на приёмке в девяносто четвёртом у них принимали насос, который не качал, и приняли, потому что бумага была раньше насоса, и потом этот насос два года стоял в углу и назывался резервным.

Гера спросил, что будет, если пар пустить в гараж. Никто не понял, при чём тут гараж, и Гера объяснил, что у соседа был гараж, а в гараже буржуйка, и однажды он туда пустил пар из чайника.

Стас сидел с блокнотом, и в блокноте у него была не машина. Полки, столы, ниши.

– Зал подождёт, – сказал я.

– Я знаю. Я просто чтобы не забыть, пока помню.

Саныч долил всем и сказал своё.

– Вот что, сынки. Я в цеху сорок лет. Первый раз вижу, чтобы контора сама себе электростанцию строила из бочки.

– Из двух, – поправил Гера. – Вторую под воду.

– Тем более.

Гера под конец спросил, что они будут делать, если всё получится и цех встанет на жилу целиком. Никто не ответил сразу, потому что об этом никто ещё не думал. С момента попадания никто ещё не отдыхал.

Разошлись поздно. Я лежал и слушал, как в подвале работает дизель, и думал про то, что завтра эта бочка либо даст оборот, либо разорвётся и заберёт кого-нибудь из нас.

На следующий день мы собрали всё вместе. Собрано это было страшно. Бочка на кирпичах, обмазанная глиной. Труба на фланце. Компрессор на раме, манометр между ними. Вокруг ведро воды и трое наготове, потому что с паром шутки короткие.

– Артём Сергеевич, – сказал Рустам перед пуском, и больше ничего не добавил.

– Понял, – сказал я. – Все на десять шагов.

Первую воду в бочку залили затемно. Двести