Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Славик надел очки.

– А камень?

– Оставили на столе.

– Правильно, – сказал Славик, и это было первое за вечер, в чём он со мной согласился.

– Значит, так, – сказал я. – Туда ходим втроём: я, Стас, Рустам. Больше никто. Руду оттуда носим, руды там много, и если кто спросит, мы носим руду. Про зал за ворота не уходит ни слова. Ни Грише, ни Ондри, ни Хёгни, ни за кружкой, ни в шутку.

– Это ты уже говорил, – сказал Славик. – Про жилу.

– Теперь говорю про это.

Саныч докурил, растёр окурок о край ящика и посмотрел на меня.

– Сынок.

– Ну.

– Они маленькие были? Ладони эти.

– Разные. Как у нас.

Саныч покивал.

Стас после ужина сел в угол с блокнотом и лампой и не вставал до ночи. Я заглянул к нему, когда шёл мимо. Он рисовал плиту по памяти, три ряда, и в каждый отпечаток вписывал крошечную цифру. Мой стоял в нижнем ряду третьим. Его во втором седьмым. Цифр всего было тридцать одна.

Когда все разошлись, я сидел на крыльце бытовки и смотрел на свою руку.

Рука была как рука: пять пальцев, мозоль от ручника, царапина от шиповника поперёк запястья. Я сжал её и разжал. Ничего не болело, ничего не немело, никакого тепла в ней не было.

Её просто где-то уже знали.

Зал малых приёмов в Ан-Виррене не имел стен.

Их заменяли стволы, сросшиеся в кольцо так давно, что никто уже не помнил, сажали их или они выросли сами. Между стволами висел свет, мягкий и без источника. Посередине стоял стол, и за столом сидела женщина, которой на вид было лет двадцать пять.

Лаэрнаэль ан Тоурин стоял перед этим столом и не знал, выйдет ли он отсюда писарем.

Донесение его шло вверх больше месяца, из управы в управу, в общей стопке. Девять дней назад его самого сняли с порубежной управы и посадили на лошадь, не сказав зачем. Писарь второй руки перед королевой не стоит никогда. Он это знал, и все, кто вёз его сюда, это знали тоже, и потому за девять дней никто с ним по дороге не заговорил.

Королева держала в руках его донесение. Читала она недолго, потом положила его на край стола, не дочитав, и оставила в руке один лист.

Рисунок. Срез у ворот, снятый им в первое же утро в долине: прямая линия сквозь чужой камень, край без единой выкрошенной крупинки.

Рядом на столе лежала стопка старых листов, тёмных по краям. Сверху был виден один: шов между плитами моста, тонкий, с тёмным стеклом внутри.

Она положила его рисунок рядом со стопкой и долго смотрела то на один лист, то на другой.

[ image39 ]

– Скажи мне, писарь порубежья, ибо ты стоял у этого края своими ногами и касался его своей рукой, чего не делал никто из тех, кто писал мне прежде, – когда была проведена эта линия?

– Государыня, я описал её так, как увидел.

– Ты описал её прекрасно, и я благодарна тебе за каждую черту. Но я спрашиваю о другом, и спрошу иначе, чтобы тебе было легче: сколько зим пролежал этот край под небом, прежде чем ты к нему подошёл?

– Край твёрд, государыня. Твёрже любого камня, что я знаю.

Она не поправила его. Она подождала, пока он договорит.

– Мосты стоят более тысячи лет, – сказала она. – Тракт стоит столько же. Двери хранилищ стоят посреди наших городов, и мои подданные ходят мимо них каждый день, а я храню здесь рисунок каждой из них, снятый лучшими руками королевства. На всех этих рисунках край старый. Я прошу тебя, писарь, и прошу в третий раз: этот край был старым?

Лаэрнаэль молчал долго.

Потом он сказал то, что полтора месяца держал при себе и не вписал в донесение, потому что не знал, какими словами такое вписывают.

– Нет, государыня. Под краем была живая трава. Её придавило, и она ещё не успела пожелтеть.

Королева кивнула.

Она взяла его рисунок и положила его отдельно от стопки. Потом сделала знак, что он может идти.

Он поклонился и пошёл к выходу из кольца стволов.

За его спиной не шевелился ни один лист.

_______________

Охохо! А кто это тут у нас? Узнали? Ну такой грех лайк не поставить!

Курсивом выделил их диалог для понимание, что они говорят на своем языке.

Третью пластину Стас вырезал через день после того, как мы вернулись из-за реки.

Причина была простая. Первая лежала в цеху синяя и мёртвая, вторая горела на жиле, запасной у нас не осталось. Резали по тому же файлу, тем же малым ходом, в три прохода. Литры ушли в расход, и Славик головы не поднял.

Пластину положили под лампу и забыли про неё на сутки, потому что руки были заняты другим.

Нашёл её Гера, и нашёл он её задом.

Он сел на верстак, куда садится всегда, посидел, поёрзал и слез.

– Тём.

– Что.

– Она тёплая.

Я подошёл и положил ладонь.

Пластина была тёплая. В цеху при этом стоял холод, горн не топили третий день, и от лампы над верстаком тепла шло не больше, чем от свечки.

Стас потрогал её и сел рядом на корточки.

– Я её не калил, – сказал он. – Она со станка вышла холодная. Я сам её обдувал.

Рустам взял пластину, перевернул и посмотрел на черту с торца. Линия была чистая, без окалины и без цвета, точно такая же, какой вышла из станка.

– Греется сама, – сказал он. – От черты.

Мы стояли вокруг верстака. Молчание вышло затяжное.

Потом Славик снял очки и сказал.

– У нас на жиле лежит такая же.

Проверяли до ночи и весь следующий день. Сначала унесли пластину в подвал. Положили на бетон, подальше от всего, что греет. Через полчаса она была тёплая.

Потом вынесли её за ворота, на срез, и положили прямо в траву. Тёплая.

Потом её накрыли брезентом. Из-под брезента тянуло, как от печки.

Потом мы обмотали её ветошью, и ветошь к вечеру просохла.

В середине этого Саныч принёс чай и сказал, чтобы ему объяснили простыми словами. Гера объяснил. После его объяснения Саныч постоял, посмотрел