Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

С телеги сгрузили четыре мешка крупы, два пуда муки, пуд солонины и соль. Возчик получил свою марку двадцать, пересчитал, кивнул и уехал, не дожидаясь ужина.

– Тридцать пять девяносто, – сказал Славик и сел на ящик.

Больше он ничего не сказал, и мне этого хватило: мешки ушли, еда есть, до следующего торга доживём.

– Руда? – спросил он из вежливости, глядя уже в тетрадь.

– Руда, – сказал Рустам и высыпал на верстак свои пять кусков.

Потом за столом стало слишком тихо, и Славик поднял голову.

– Что ещё?

Рассказывал Стас. Рассказывал он путано: начинал с моста, перескакивал на знак над устьем, возвращался к мосту, забывал про царапины и возвращался к ним. Гера слушал, забыв про ложку. Саныч слушал, покуривая свою траву, и в одном месте хмыкнул так, что Стас сбился.

– Гладкая, – повторил Гера, когда Стас кончил. – Как у ворот?

– Как у ворот.

– Так надо же глянуть, что за ней!

– Глянем. Послезавтра.

– А я?

– А ты на плите.

Гера посмотрел на меня, потом на Саныча, потом опять на меня.

– Тём, это нечестно.

– Нечестно, – согласился я. – Там кровля висит. Нас трое, и троих я, если что, вытащу. Шестерых не вытащу.

Саныч выпустил дым.

– Правильно говорит, – сказал он. – В шахту толпой не ходят. У нас на участке за такое премии лишали.

– У вас на участке шахты не было.

– Не было. А премии лишали.

Рустам весь тот день просидел с рудой у горна: кусок раскалит, остудит, поскребёт, взвесит на руке, раскалит другой. К ночи он сказал одну фразу, и больше в тот день от него никто ничего не добился.

– Руда есть. Сколько её, узнаем, когда дойдём.

Крепили два дня.

Доски остались от колеса, клинья Рустам нарубил на месте из того же шиповника, что рубил по дороге, только стволы выбирал потолще. Работали втроём и по очереди: один держит фонарь, двое крепят. Завал разбирали сверху, камень за камнем, и каждый камень передавали назад по цепочке и складывали вдоль стены, чтобы не загородить себе выход.

Рустам ставил раму на каждый метр и не торопился сам и не давал торопиться нам. Два раза сверху сыпалось, и оба раза он поднимал руку, и мы стояли и слушали кровлю, пока он её не опускал.

К вечеру первого дня щель стала лазом. Утром второго лаз стал проходом.

В полдень Рустам вынул последний камень из-под кровли, посветил внутрь и долго смотрел.

– Можно, – сказал он.

За завалом был коридор.

Дворфья штольня входила в него сбоку и криво, пробитая как будто в последний момент: было видно, где кайло шло по дворфьему камню и где упёрлось в гладкое и дальше уже только скребло. Сам коридор был другой. Высокий, в два моих роста, прямой, со сводом, с полом без единого бугра и со стенами, в которых стоял тот же тёмный блеск, что у моста.

Я встал в полный рост и не достал рукой до свода.

– Для кого это? – сказал Стас. – Дворфу тут три роста.

Никто ему не ответил.

Коридор шёл шагов двадцать и кончался проёмом. Двери в проёме не было. Были пазы в косяке, гладкие, как всё остальное, и в пазах пусто.

За проёмом был зал.

Мы вошли и остановились, все трое, и фонари сами поехали по стенам.

Зал был шагов пятнадцать в длину и десять в ширину. Вдоль левой стены шли полки, вырубленные прямо в камне, в четыре яруса: нижний мне по колено, верхний на уровне глаз. Я поднял руку и положил её на верхнюю полку, не вставая на цыпочки.

Дворф до неё бы не достал и с ящика.

Посередине стояли столы. Каменные, из того же камня, что пол, будто их никто не ставил, и они просто остались, когда вокруг вынимали остальное. Высотой они были мне по пояс. Стас подошёл к одному и положил на него локти, как кладёт их на верстак у себя в цеху.

– По мне, – сказал он. – Тём. По мне сделано.

Вдоль правой стены шла ниша, и в нише были гнёзда: узкие прорези в камне, десятка три, разной ширины. Рустам светил на них долго, потом вынул из-за пояса молоток и примерил рукоятью в одно гнездо. Не лезло. Во второе вошло, но болталось.

– Под ручку, – сказал он. – Под ладонь на пять пальцев.

– У дворфов тоже пять пальцев.

– У дворфов ладонь лопатой. – Он показал свою, широкую, с короткими толстыми пальцами. – Почти каак у меня. А тут узкое.

Я стоял посреди этого и узнавал порядок. Полки под детали, столы под работу, ячейки под инструмент у стены, чтобы брать не глядя. У нас в инструменталке стоит шкаф с такими же ячейками, и сварил его Рустам в первый год, потому что устал искать ключи. Здесь была мастерская. Или кладовая при мастерской. Кто-то стоял у этих столов и работал руками.

Пыли было мало. Костей не было никаких. Пахло сухим камнем, и после мокрой штольни от этой сухости першило в горле.

На одном из столов лежал камень.

Тёмный, гладкий, размером с кирпич, с чуть скруглёнными углами. Больше на столах не лежало ничего, ни черепка, ни гвоздя. Стас потянулся к нему, и я поймал его за рукав.

– Не трогай.

– Почему?

– Потому что мы не знаем, что это.

Он убрал руку и сунул её в карман, чтобы не тянулась. Рустам посветил на камень сбоку и низко, чтобы проступил рельеф. Рельефа не было. На одной грани шла полоса чуть темнее остального, и больше ничего.

Я положил на камень ладонь сам, первым, чтобы никто другой не успел. Камень был холодный, и ничего не случилось. Я подержал руку и убрал.

– А сам тронул. Ну и как? – сказал Стас.

– Просто холодный.

А потом Рустам повёл фонарём по дальней стене и остановился.

В дальнюю стену была вставлена плита.

Тёмная, темнее стен, в рост человека и шириной шага в три. Вставлена она была без шва, и край её угадывался только по цвету.

По плите шли отпечатки ладоней.

Три ряда, штук по десять в ряду, на уровне груди. Вдавленные в камень на палец, чёткие, с каждой складкой, будто камень на