Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Стас вёл рез на малой мощности и в три прохода.

Объяснил он тем, что калёную сталь берут в несколько заходов, иначе кромку поведёт и ширина уплывёт на повороте, и выйдет у нас то же, что у них, только своими руками и за свою солярку.

Пластина лежала в станке зеркалом вверх, и в зеркале отражалась головка.

Пахло горячим металлом и маслом. Под полом гудел дизель. Каждая минута этого гула была у Славика записана в литрах.

Первый проход шёл двадцать минут, и за эти двадцать минут никто в цеху не сказал ничего.

Гера стоял у дверей и три раза выходил курить, хотя курить ему было нечего: свою траву Саныч так и не дал. Саныч не выходил вовсе. Он сидел на ящике у щитка, рядом со Славиком, и они молчали вдвоём, что случается у них раз в месяц.

Второй проход пошёл быстрее.

– Долго ещё? – спросил Гера.

– Двадцать восемь минут, – ответили от щитка. – И два литра с лишним.

На третьем Стас остановил станок посреди петли, подошёл, посмотрел на кромку через лупу и пустил снова.

– Что там? – спросил Гера от дверей.

– Ничего. Смотрю.

На последних сантиметрах он сбавил подачу и довёл петлю до стыка медленно.

Стык он вывел в то же место, откуда начал.

В двадцать минут третьего он выключил станок и поднял крышку.

Мы стояли и смотрели на пластину, и пластина была красивая.

Линия шла по ней замкнутой петлёй с двумя петлями внутри, одной ширины по всей длине, с чистой кромкой без наплыва. На повороте она не расширялась. Стыка не было нигде.

Рустам снял её щипцами, положил на лист и обдул.

Потом он взял лупу и прошёл по петле от стыка до стыка, сантиметр за сантиметром, и ушло на это минут десять. Мы ждали молча.

– Чисто, – сказал он наконец. – Нигде не гуляет.

Наверх её понесли утром, как развиднелось, вдвоём, на тех же носилках.

Своя шла легче ржавого, палец стали против двух пальцев камня, и последние тридцать шагов по осыпи Рустам опять нёс один, только на этот раз ни разу не остановился.

Гоша сидел на опоре и провожал нас глазами до поворота.

Ржавый съёмник мы сняли с плиты и положили в траву рядом. Свой лёг на его место, на те же три камня, и Рустам выставил его по уровню.

Светильник Стас положил на черту сам. Руки у него при этом не дрожали. Дрожал Гера, но Гера дрожит всегда, когда ждёт.

Светильник загорелся сразу, без задержки.

И загорелся он по-другому.

Свет был белый, видный при дневном солнце шагов на пять, и свет этот стоял не мигая. Сильнее от этой жилы мы не видели ничего.

Секунды три никто не двигался.

Гера сказал короткое слово и сел на корточки.

– Работает, – сказал он и засмеялся. – Тём, работает же!

– Работает.

Славик достал тетрадь.

Записать он не успел.

На второй минуте свет качнулся. На третьей стал желтеть. Стас потянулся к пластине и отдёрнул руку, и над ней дрожал воздух, как над плиткой.

– Горячая.

– Сильно? – спросил Рустам.

– Не взять.

– Время, – сказал Стас.

– Четыре минуты.

– Уже желтее.

– Вижу.

Мы сидели вокруг неё и смотрели, как она умирает.

Линия темнела с одного конца, и темнота шла по ней медленно и без рывков. Так ползёт цвет по калёной детали, которую передержали в печи. Сначала соломенный. Потом бурый. Потом синий.

[ image36 ]

На шестой минуте свет погас совсем.

Пластина остывала ещё полчаса, и всё это время никто не уходил.

Гера один раз сказал, что надо попробовать ещё, и сам понял, замолчав после этого.

Стас сидел на корточках, обхватив колени, и с того места, где сидел, не сдвинулся ни разу.

Когда её стало можно взять, Рустам взял её первым. Повернул к свету и долго смотрел на линию с торца, наклоняя пластину то так, то эдак.

– Кромка почти целая, – сказал он. – Геометрия вся на месте. Прогар... Она просто умерла.

Линия была синяя по всей длине, с окалиной по кромке, и вся её одинаковость, за которую мы отдали сутки света, теперь не значила ничего.

Я стоял и думал. Сутки света. Два часа полировки. Ночь работы. Калёная пластина. И шесть минут.

Вниз её нёс я, завёрнутую в брезент, и тепло шло сквозь брезент до самой осыпи. Гоша сидел на опоре там же, где мы его оставили, и смотрел на нас так же, как утром.

Разбирали это вечером, в цеху.

Пластину положили на верстак под лампу, и она лежала там синяя и мёртвая, и каждый, кто проходил мимо, на неё смотрел.

Версий было три, и первые две развалились сами.

Гера сказал, что перекалили. Рустам показал ему пластину с обратной стороны, где калка стояла как стояла, и Гера замолчал.

Стас сказал, что дело в мощности реза, и сам же себя опроверг: глубина везде одна, кромка чистая, ни одного пережога до того, как её поставили на жилу.

Третью сказал Славик, и сказал он её не сразу.

Он сидел на ящике, тёр очки и молчал. Потом поднял голову.

– Тём. Куда оно девается?

Я посмотрел на него.

– То, что она собрала. Она же собрала, мы видели. Шесть минут собирала и всё это время светила. А дальше куда?

Я не ответил.

– У ржавого оно уходило в никуда, потому что он почти ничего не брал. Капает и капает, и не копится. А эта взяла столько, что не унесла.

Он надел очки.

– Ты собрал ведро. Хорошее, без щелей. И поставил его под ручей. Оно переполнилось.

– Так не бывает.

– У тебя в подвале стоит генератор. Сними с него нагрузку и дай полный газ. Что будет?

– Разнесёт.

– И тут так же.

Тут до меня дошло.

– Дело в ширине, – сказал я.

Все посмотрели на меня.

– Ржавый берёт с жилы каплю, потому что ширина у него гуляет, и капля эта греет его чуть-чуть. Он на это и сделан: всю жизнь стоит тёплый, и мастер при нём раз в месяц подновляет черту. Мы сделали одну ширину, и наш взял в разы больше. А конструкцию мы сняли с них. Отвода в ней нет, потому что им он ни