Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

За тридцать восемь дней я купил в этом мире четыре вещи: светильник за сорок гвоздей, еду в Бочках на семьдесят, два воза досок и этот камень. Три покупки из четырёх окупились в ту же неделю. Четвёртая лежит на плите в версте отсюда и даёт меньше десятой ладони.

Разница между ними в том, что первые три я покупал, зная, что с ними делать. Камень я покупал, надеясь, что он сам мне это скажет.

Так на заводе не делают, и я это знал ещё на Земле, и там же за это платил.

Стаса за столом не было.

Он сидел в цеху с восьми вечера, и когда я к нему зашёл, он даже не обернулся.

Съёмник лежал у него на верстаке под лампой. Ржавчину он снимал уже четвёртый час: сначала щёткой, потом деревянной палочкой, потом ватой с керосином, по сантиметру.

Керосин он взял из пузырька, который держит для ножовочных полотен, и отмерил его крышечкой.

– Сколько ещё?

– Часа три.

– Спать пойдёшь?

– Не пойду.

Черта из-под ржавчины выходила на свет.

Вышла она грубая. Широкая, с заходами на поворотах, и в одном месте резчик явно останавливался и начинал заново.

Рядом на верстаке лежали четыре листа в клетку, и на двух из них уже был перенесённый контур.

Работал он так же, как над светильником месяц назад: обводил край по угольнику, ставил точки по клеткам и соединял их от руки, поглядывая в лупу. Под лампой лежала линейка, две карандашные огрызки и мокрая от керосина вата, которую он менял каждые двадцать минут.

За месяц он проделал это трижды: с купленным светильником, с оборотом дедовой плиты и теперь с этим.

Никто ему этого не поручал ни разу.

Он потёр глаза основаниями ладоней и посидел так секунды три.

– Ты чего?

– Серым пошло. – Он моргнул и посмотрел на лампу. – Керосин, наверное. И лампа эта.

– Спать иди.

– Сейчас.

Никуда он, конечно, не пошёл.

Потом он заговорил, не поворачиваясь ко мне.

– Тём.

– Ну.

– Она у него гуляет.

_____________

А вот и новая глава подоспела! Надеюсь, вам нравится. Сближение с магией усилится, ведь того, что было на Земле, здесь нет.

Контур Стас дочистил на следующий вечер и сразу положил передо мной два листа.

На первом лежала линия, снятая с ржавого съёмника по точкам, как она есть. На втором та же линия, вычищенная в программе.

Разница была видна даже мне.

– Смотри, – сказал он. – Да не туда, сюда смотри. Тут ширина с ноготь. Тут полтора ногтя. Тут он остановился и пошёл заново, и стык видно. А на повороте прошёл дважды, и получилась канава.

– И что ты сделал?

– Взял середину. Везде одну. Как на чертеже.

Он провёл пальцем по второму листу, от начала и по всей петле, не отрывая.

– Эта не гуляет нигде.

Потом он достал из папки третий лист, старый, с мятым углом и пятном керосина, на котором когда-то снял черту с оборота дедовой плиты, и положил его поверх второго.

Он долго его двигал и поворачивал, потом совместил угол с углом и поднял оба листа на просвет к лампе.

– Тём.

– Вижу.

Размер был другой, а ход тот же: внешняя черта у самого края, тот же заворот на углу и та же широкая дуга вниз. У съёмника дуга шла дальше и замыкалась. У плиты она доходила до края и обрывалась там, где плиту когда-то отрубили.

Стас смотрел на это с минуту, потом убрал старый лист обратно в папку и завязал тесёмки на два узла.

– Похожа, – сказал он.

– Похожа.

Мы сидели над листами до ночи, и весь спор был об одном: резать как у них или резать в одну ширину.

Довод против был честный, и сказал его Рустам.

– Мы не знаем, почему она у них такая. Может, так и надо.

Возразить было нечем. Мы не знали ни одного символа, не понимали ни одного правила и лезли повторять вещь, устройство которой нам объяснил гоблин-провожатый.

Рустам этого не бросил и договорил до конца.

– У нас в девяносто девятом привезли японскую фрезу. Там на станине стоял болт, и он торчал. Некрасиво торчал, мешал. Его срезали.

– Кто срезал? – спросил Гера.

– Я.

– И?

– И станину повело через полгода. Болт был компенсационный.

Он посмотрел на меня.

– Резать можно. Только мы точно так же срежем болт и узнаем об этом через полгода.

Одно я знал точно, и знал не отсюда.

Резчик, который ведёт линию рукой восьмой час, к вечеру ведёт её хуже, чем утром. Это усталость, и её видно на любом чертеже, сделанном руками, и на любой детали, выточенной без упора, и на любом шве, который сварщик кладёт в конце смены. Ширина гуляет не потому, что так нужно. Она гуляет, потому что рука устаёт.

Я подумал ещё минуту и сказал вслух то, что решил.

– Полугода на проверку у нас нет. Если я ошибся, мы это увидим на жиле. За один день.

– Понял, – сказал Рустам.

– Режем в одну ширину.

Стас выдохнул так, будто держал этот воздух с того дня, как увидел ржавый.

Славик поднял голову от тетради.

– Сколько резать?

– Минут сорок, – сказал Стас. – Может, час.

– Пять литров, – сказал Славик и записал.

– Слышь, сынок, – сказал Саныч. – Он уже в литрах думает. Скоро и нас в литрах посчитает.

– Уже, – ответил тот, не поднимая головы.

Лазер у нас ест от дизеля, потому что колесо его не тянет, и час реза стоит суток света. Солярки в этом мире нет ни в одной лавке, и когда кончится наша, лазер станет самым дорогим верстаком в долине.

– Славик.

– Да режь, я не против, – сказал он неожиданно. – Я хочу, чтобы это было сказано вслух. Заранее. А то потом опять один я помнить буду.

– Говори.

– Мы кладём сутки света в вещь, которую не продадим. Первый раз с тех пор, как мы здесь. Всё, что мы резали до этого, шло на продажу или в работу.

– Тогда режь.

Материал выбрали за полдня, и выбирать было