Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Ржавчина откуда? – спросил Рустам.

Приказчик ответил длинно, и Гриша перевёл.

– Говорит, он стоял на жиле у рудника, и его залило водой с железом. Стоял двадцать лет, потом жила осела, и его сняли.

– Он работает?

– Говорит, работал.

Три битых я тоже осмотрел, и осмотрел не зря.

У всех трёх излом шёл по черте. По самой линии, во всю её длину, будто её резали слишком глубоко и камень вдоль неё устал.

– Рустам.

– Вижу.

– Это что?

– Это они её гонят на глубину, чтобы держала дольше. И камень по ней лопается.

Сказал он это спокойно и негромко. Приказчик не услышал. Гриша не перевёл.

Я взял целый в руки. Весил он килограммов двадцать. Ржавчина по черте лежала толстая, в миллиметр, и в двух местах она отскочила, и под ней был чистый рез.

Под ржавчиной черта была шириной с ноготь и шла грубо, с заходами.

– Сколько?

– Шестьдесят марок.

Гриша прошипел что-то и начал торговаться, и торговался он двадцать минут, а я в этом не участвовал вовсе.

Из двадцати минут пятнадцать они говорили про воду, ржавчину и про то, сколько стоит довезти двадцать килограммов до долины. Про то, что камень ничего не даёт, не сказал ни один из них.

Один раз приказчик показал на скамью с очередью и сказал длинное.

– Говорит, у него работы на месяц вперёд и торговаться ему некогда, – перевёл Гриша и добавил от себя: – Врёт. Работы у него правда на месяц, а торговаться он любит.

Сошлись на сорока.

– Сорок, – сказал я.

– Сорок, – сказал Гриша.

Сорок марок. Три мешка гвоздей. Четыре с лишним дня работы всего завода, от ямы до плиты, и это за камень, который сняли с осевшей жилы двадцать лет назад.

Я это понимал, когда отдавал деньги.

Понимал я и другое, и в этом было стыдно признаваться даже себе. Я надеялся, что он заработает. Вслух я сказал своим, что беру его как образец, и это было честное слово. Надеялся я при этом на другое.

– Кому записать? – спросил приказчик через Гришу.

– В смысле?

– Имя. Они всё пишут.

Он держал наготове книгу, толстую, в кожаном переплёте, раскрытую на середине, и в ней сверху вниз шли строчки с числами.

– Артём Ковалёв.

Приказчик писал медленно и переспросил дважды.

– Откуда?

Тут я задержался.

Сказать было нечего, кроме правды. Час назад я выложил на коновязи два мешка с кружком на брезенте и назвал их своими при всех, кто там стоял.

– Ржавый Дол.

Приказчик написал и это.

Один из резчиков в глубине поднял голову и посмотрел на нас, и смотрел он недолго, и вернулся к своей игле.

Мы вышли, и Гриша нёс съёмник до телеги сам, хотя я не просил.

У ворот я обернулся.

Скамья сидела на месте. Дворф с грелкой на коленях за это время не сдвинулся, и до него оставалось ещё шесть бород.

Резчик под лампой водил иглой и вёл её медленно, с остановками, и на каждой остановке он дышал на вещь и смотрел на свет.

Он работал руками, и работал он хорошо, и ему за это платили каждый месяц двенадцать лет подряд.

Я ехал обратно и четыре часа думал об одном: что будет с этим двором, если по железному ряду пойдут вещи, которые не садятся.

Ничего хорошего с ним не будет.

Ставили на следующий день после поездки, с самого утра.

Наверх его тащили вчетвером, на носилках из двух черенков и куска брезента. Двадцать килограммов на версту вверх по промоине это работа, и на середине мы сели. Меняться приходилось через полсотни шагов, а последние тридцать Рустам нёс один, потому что на осыпи вдвоём не пройти.

Гоша смотрел на нас сверху всю дорогу и не слез.

Плиту очистили от травы и положили съёмник на неё чертой вверх, потому что снизу на неё смотреть было бы некому. Рустам подложил под него три плоских камня и выровнял по уровню, хотя никто его об этом не просил.

Ничего не произошло.

Мы ждали минуту. Потом ещё одну.

– Может, его как-то включают? – спросил Гера.

– Чем?

– Не знаю. Рукой.

Я положил на него ладонь и подержал. Камень был холодный. Через десять секунд я убрал руку и вытер её о штаны, сам не знаю зачем.

Стояли мы вокруг него и ждали.

Ждать над камнем, с которого ничего не сходит, я уже умею. Три недели назад мы так же стояли над речным булыжником, и кончилось это тем, что он загорелся ночью и без нас.

Тут не сходило ничего. По съёмнику полз муравей, которого на этой плите по идее быть не должно.

– А как мы поймём? – спросил Стас.

Вопрос был правильный, и ответа на него у нас не было.

Съёмник ничего не делает сам. Он собирает и ведёт, и это всё, что он умеет. Чтобы увидеть, что он собрал, надо поставить на него что-то, что тратит.

Я стоял и злился, и злился на себя.

Сорок марок я отдал за вещь, про которую не подумал самого простого: как я узнаю, что она работает. Коромысло мы делали два дня и половину этого времени спорили, чем его поверять. Скобу Стас резал под мерку, которую мы вывели заранее. А тут я выложил три мешка гвоздей и приволок камень на гору, не имея ни одного способа его проверить.

Тратящая вещь у нас была одна.

Стас сходил вниз и принёс её через сорок минут. Дешёвый светильник с треснувшим краем, купленный в Бочках на девятый день за сорок гвоздей и разобранный им с тех пор по клеточкам на четыре листа.

Светильник мы положили прямо на черту съёмника.

Секунд десять не было ничего. Потом внутри камня, у самого края, поднялся тусклый оранжевый свет, слабый и неровный.

Он был похож на уголёк в печке, который вот-вот подёрнется пеплом.

Он подержался с полминуты, сел, ещё раз качнулся и погас.

[ image35 ]

Мы стояли и молчали.

– Всё? – спросил Гера.

– Всё.

– А должно быть как?

– Как лампочка.