Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– А если не спрашивать?

Славик снял очки и тут же надел их обратно.

– Тём. Пока ты не спрашиваешь, ты тут живёшь. Как только спросил, ты тут арендуешь.

Он собрал бумаги, сложил их и убрал в тетрадь.

– Я тебе больше скажу. Они все трое молчат не потому, что не заметили. Они молчат, потому что тут брать нечего. Сто лет нечего.

Про жилу он не сказал ни слова, и это было правильно.

Саныч слушал всё это от плитки и в конце сказал своё.

– У нас на заводе земля была городская, а забор наш. Двадцать лет всем было плевать, пока город не решил там дорогу вести. Директор поехал, поговорил, и дорогу повели с другой стороны. – Он помешал в котелке. – Только ездить туда надо было до того, как они нарисовали.

Я это запомнил и записал себе в голову отдельной строкой.

Гвоздей у нас к этому утру лежало две тысячи сто. Гера с двадцать девятого дня с плиты почти не слезал. В глину его хватило на один день. От колеса Рустам отогнал его на второй.

Денег двадцать три марки тридцать.

– Сколько нам надо? – спросил Славик.

– На съёмник.

– Сколько стоит съёмник?

– Не знаю. Поэтому и поедем.

– Тём.

– Что?

– Скажи вслух, сколько ты готов отдать.

Я подумал и не сказал, и это наверное мне аукнется.

Выехали на следующий день, затемно, втроём: я, Стас и Рустам.

Телегу нашли ту же, через возчика, который брал у нас мешки.

Марка двадцать в день. Он не торговался. Он теперь знал, что мы платим, и знал это на своём опыте, а такое дороже любого поручительства.

Ехали мы четыре часа, и три из них Стас держал на коленях свои листы и молчал.

За день до этого он сидел над ними до второго часа ночи и утром показал мне два.

На первом лежала линия со светильника, снятая под лупой. На втором – черта с оборота дедовой гвоздильни. Он положил их рядом и провёл пальцем по обеим.

– Смотри. Тут петля с завитком, и она замкнута. И тут замкнуто. А внутри у плиты пусто.

– И?

– И я не понимаю, что пустая черта делает. Светильник без знаков не светит, я проверял. А дедова плита с пустой чертой сто девяносто лет била гвозди у Ондри в семье, и никто за ней ничего не замечал.

Ответить мне было нечего, и я сказал, что посмотрим на съёмник.

Два мешка ушли у коновязи за час.

Их взяли артельные, трое, и взяли не торгуясь. Цену им назвал Хёгни восемь дней назад, и с тех пор она стояла у них в голове как факт. Четырнадцать за мешок, двадцать восемь марок, серебром и медью, и Стас пересчитал при них дважды.

Стало пятьдесят одна марка тридцать.

Мешки они унесли на плечах, и один из них по дороге ещё раз проверил завязку и бирку с кружком.

Стас посмотрел им вслед и сказал, что теперь понимает, зачем мы шили свои.

Гриша ждал нас у коновязи и стоял там, по его словам, с рассвета.

– Съёмник, – сказал я.

Он даже не переспросил.

– Гильдия.

– А не у гильдии?

– Тём. – Он посмотрел на меня с жалостью. – Съёмник это не горшок. Он или у гильдии, или ворованный. Ворованный тебе продадут за полцены и потом придут за ним с приставом. И цены я тебе не назову, потому что съёмников не покупал ни разу в жизни. Их вообще не продают. Их ставят и берут с тех, кто под ними сидит.

– А этот откуда тогда?

– Ломаный. Ломаное продают. Им оно без надобности, а деньги нужны всем.

– Веди к гильдии.

Двор артефакторов стоит за рынком, в переулке, и ворота у него низкие и в два створа.

Я думал, что увижу лавку. Лавки там не было.

Там был длинный навес, а под навесом стол на всю длину, и на столе в два ряда лежали вещи. Светильники, грелки, что-то плоское с ручкой, что-то похожее на утюг. К каждой вещи был привязан ярлык на шнурке, и на ярлыке стояло число.

Вдоль стола сидели хозяева этих вещей и ждали.

Их было десятка два и сидели они на скамье вдоль стены. По тому, как они сидели, было видно, что сидеть тут обычное дело. Двое резчиков работали за отдельным столом в глубине, и один из них держал вещь под лампой и водил по ней иглой.

Я стоял и смотрел на это минуту.

Два десятка хозяев принесли сюда свои вещи, потому что вещи сели. Через месяц они принесут их снова. Каждая вещь продана один раз, а кормит она гильдию всю свою жизнь.

– Тём, – сказал Стас тихо. – Ты видишь?

– Вижу.

– Это же абонемент.

[ image34 ]

Слова этого тут никто не знал, и оно подошло идеально.

Ближе всех к нам сидел дворф с грелкой на коленях. Грелка была плоская, медная, с ярлыком на шнурке, и держал он её двумя руками, прижав к животу.

Стас спросил его через Гришу, давно ли он ждёт.

– С утра, – перевёл Гриша.

– А часто носит?

– Каждый месяц. Двенадцать лет.

Стас посчитал вслух, и посчитал он по-русски, и дворф на это поднял голову.

– Сто сорок четыре раза, – сказал Стас.

– И что?

– Ничего. Просто сто сорок четыре раза.

Я спросил, сколько берут за подновку.

Дворф ответил коротко, и Гриша перевёл ещё короче.

– Двенадцать резаней.

Грелка стоила когда-то марку с небольшим, и подновок он с тех пор оплатил на четырнадцать таких грелок.

Я посмотрел на скамью ещё раз. Она была полная, и с краю подходили ещё двое.

– Пойдём, – сказал я.

Приказчик вышел к нам не сразу и слушал Гришу, глядя мимо нас на телегу.

Дворф был немолодой, в фартуке поверх хорошего сукна. Руки у него были чистые, и для этого двора это значило многое. Он тут не резал. Он тут считал.

Стас в это время стоял у навеса и смотрел на стол с ярлыками, и я его оттуда увёл за рукав.

Съёмники лежали за навесом, у стены, и лежали они как лом.

Четыре штуки. Три разбиты, и один целый.

Целый был