Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

К темноте тридцать первого последний слой лёг у самого уступа, и Хёгни позвал считаться. Я заплатил за три, потому что уговор был на три, и торговаться в обратную сторону не стал. Славик отсчитал пятьсот четыре гвоздя и отдал их Хёгни в мешок при всех.

Толстый забрал свою кирку последним.

Хёгни задержался у ворот, пропустив своих вперёд.

– Тём.

– Ну.

Он посмотрел вверх, на опору, где горел камень.

– Ты с этим поаккуратнее.

– С чем?

Он не ответил и пошёл догонять.

Доски привёз Гриша на тридцать первый день, с утра, первым возом из двух, и взял за оба двенадцать марок с полтиной.

Первые живые деньги завода ушли на дерево. Славик записал это одной строкой и дважды подчеркнул, и я знаю, за что он подчеркнул: двенадцать с полтиной это без малого мешок гвоздей, тысяча штук, полтора дня плиты и стана.

Доска была эльфийская, сосновая, пиленая рамой, и толщина у неё не гуляла по всей длине.

Гриша слез с первого воза, отряхнул колени и первым делом показал мне ладони, будто предъявлял товар.

– Тринадцать просили, – сказал он. – Я взял двенадцать с полтиной. Своё возьму с них, ты не считай.

– Я и не считаю.

– Считаешь. Ты всегда считаешь. – Он обошёл воз и постучал по торцу верхней доски. – Сухая. Год лежала. Мокрую бы отдали за восемь, и ты бы её взял, потому что ты в дереве не понимаешь.

С этим спорить было нечем.

Потом он оглянулся на ворота, понизил голос и перешёл к тому, ради чего слез с воза первым.

– Про твои мешки спрашивают.

– Кто?

– Все спрашивают. В ряду спрашивают, в трактире спрашивают. Один на той неделе стоял у лавки и рисовал твой кружок на бересте.

– Дворф?

– Дворф. Не наш. Я в Бочках всех знаю, а этого не знаю.

Он сказал это и сразу полез обратно на воз. По тому, как быстро он полез, стало понятно, что дальше за те же деньги он говорить не станет.

Доски сгружали до темноты.

Рустам взял одну, положил на два бруса и прошёлся по ней ладонью. Потом взял вторую и сделал то же самое.

– Что? – спросил я.

– Ничего. Хорошо пилено.

Перепад на уступе Стас намерил ещё в шестую неделю: два метра двадцать. Лоток на двухстах пятидесяти метрах съедает своим уклоном семьдесят пять сантиметров. Чистого на колесо оставалось метра полтора, и это столько же, сколько даёт сам порог.

Ради этих полутора метров мы и рыли всю трассу.

На пороге они валятся через каменную гряду во всю ширину реки, и колесо туда не поставишь никак. На уступе они приходят в лоток шириной в метр и падают туда, куда мы их привели.

Полутора метрами трёхметровое колесо сверху не зальёшь. Воду на такое подают сбоку, в уровень оси, и колесо тогда берёт нажимом струи и весом воды в ковшах, которые она успела набрать.

Колесо делали два дня, во дворе, потому что в цех оно не вошло бы.

Диаметр три метра, ковшей двадцать четыре, ширина ковша метр, в ширину канавы, чтобы вода приходила вся. Обод гнули из полосы на том же кольце, на котором в пятую неделю гнули обод телеги, и грели его дровами по тому же кругу. Спицы из круга сорок, по шесть на сторону. Ковши из доски, на уголках, и каждый Гера сажал сам.

Ковш надо ставить с наклоном. Стоящий прямо набирает воду и вываливает её раньше, чем донесёт до низа, и половина работы уходит в брызги. Наклон Стас вывел на бумаге, вышло двадцать два градуса, и Гера первые три поставил на глаз и на четвёртом сам попросил шаблон.

Шаблон Рустам вырезал из обрезка листа за десять минут.

Дальше они сели рядом и посадили двадцать один ковш за день, и Гера при этом разговаривал с колесом, а колесо не отвечало.

Вал взяли из трубы, четыре метра, толстостенная.

Концы Рустам проточил под два подшипника. Подшипники эти Славик выделил в четвёртую неделю и с тех пор трогать не давал никому.

– Два, – сказал он, когда Рустам пришёл за ними. – Больше нет.

– Их двести четырнадцать.

– Двести двенадцать. Эти два уже не мои.

С передачей мы сели.

Колесо на таком перепаде крутится десять оборотов в минуту, а асинхроннику, чтобы он отдал, надо полторы тысячи и немного сверху. Это сто пятьдесят к одному, и в три ступени по пять с половиной оно раскладывается на бумаге за минуту.

Первую ступень Рустам поставил ремнём, и ремень поехал на третьей секунде.

– Момент, – сказал он.

Он объяснил это за полминуты и на пальцах. Десять оборотов при десяти киловаттах дают на валу такое усилие, что любой ремень на такой шкив поедет и будет ехать всегда. Первая ступень должна быть зубом или цепью.

Цепь у нас была транспортёрная, с конвейера подачи, восемь метров. Звёздочки Рустам выточил на токарке, и токарку под это пустили от дизеля, потому что другого способа выточить то, что заменит дизель, не бывает.

Славик отмерил солярку сам и стоял у щитка всё время.

– Два часа сорок, – сказал он вечером. – Тринадцать литров.

– Дорого?

– Тринадцать литров. Я не говорю дорого. Я говорю тринадцать литров.

Конденсаторы он расставил по ящику с утра и перебрал все сорок, потому что два оказались вздутые, и нашёл он их до пуска, а не после.

Пустили в четверг, тридцать второго дня, в шестом часу вечера.

Перемычку выбили в третий раз, и на этот раз вода дошла до уступа за одиннадцать минут и не ушла никуда. Она пошла в полный профиль, вышла на деревянный сброс и легла в ковши.

Колесо стояло.

Стояло оно секунд пять, и за эти пять секунд я успел передумать всё.

Потом ковш под сбросом налился.

Колесо качнулось и пошло.

[ image32 ]

Набирало оно медленно. Звук шёл низкий, из дерева и воды.

Цепь на первой ступени щёлкнула и легла. Второй вал пошёл вдвое быстрее. Третий ещё быстрее. Последний шкив на генераторе загудел сам по себе, тонко.

Славик стоял у щитка с вольтметром и молчал.

– Ну?

– Не мешай.

Стрелка лежала на нуле секунд двадцать. Потом дёрнулась и поползла. Дошла до двухсот тридцати и села на