Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Я это знал.

Я знал это пятнадцать дней назад, когда принимал метры и радовался тому, как быстро идёт артель. Знал и в тот день, когда Стас отмерил двести пятьдесят шагов и я велел ему отметить. Канава в глине держит воду. Канава в разрытой глине с камнем держит её до первой воды.

Саныч подошёл, посмотрел в канаву, потом на отвал, потом присел и взял горсть.

– Мять надо, – сказал он.

– Что мять?

– Глину. Мочить и мять. Потом бить.

Он растёр горсть в ладонях и показал. Комок рассыпался. В ладони остались камешки.

– Такая течёт. А размочи её и вымеси, она сядет, и течь перестанет. Мы у бабки так пруд держали. Раз в три года подбивали.

– Он не тёк?

– Он тёк. Первый год тёк, пока Саныч не плюнул и не позвал баб с деревни. Девять человек топтали двое суток.

Канава стоила нам пять тысяч гвоздей по расчёту: двадцать за метр, восемь дней, тридцать два дворфа. Земных гвоздей в ящиках лежало тысячи три с половиной, и ушли они все; остаток добили своими и проволокой.

Отдали мы это за яму, которая держит воду хуже решета.

Работу они сделали. Заказчик у них был дурак.

Двести пятьдесят метров. Дно метр, откосы по полтора. Славик посчитал на месте и сказал цифру.

– Тысяча квадратов. Дно и два откоса. Слоями в ладонь, в три слоя. Это не мы.

Он снял очки и подышал на них.

– Тём, это не мы, даже если мы бросим гвозди и встанем сюда вшестером на неделю.

– Сколько нас надо?

– Человек пятнадцать. На три дня.

– У нас шесть.

– У нас шесть, – согласился он. – И четверо из них на плите.

Я сел на отвал и посмотрел на канаву.

Она лежала красивая. Уклон выдержан, борта гладкие, дно чистое. Восемь дней работы, пять тысяч гвоздей, и воды в ней не было.

– Славик.

– Что?

– Кто в Бочках сейчас без дела?

Он поднял голову и понял раньше, чем я договорил.

Двенадцать дворфов пришли на тридцатый день, к обеду, и Хёгни привёл их сам.

Весть в Бочки ушла накануне с покупателем. Он приехал за мешком, один, на своей телеге, и уехал с мешком и с тремя словами, которые Стас написал ему на бересте по-дворфьи: работа, три дня, гвоздями.

Хёгни встал у канавы и походил вдоль неё до поворота и обратно. Потом спустился и потоптался на дне.

– Глину бить, – сказал он.

– Бить.

– Своей глины хватит?

Я показал на западный обрыв. Ржавым Долом долину зовут за него: рыжий срез в полтора человеческих роста, глина жирная, и такого обрыва по склонам три.

Хёгни посмотрел на обрыв и сказал, что хватит на две таких канавы.

Сели считать.

– Двадцать два гвоздя в день, – сказал он. – Как было.

– Было, – сказал Славик от ящика и не поднял головы.

– И что.

– И то, что было, было при другом гвозде.

Он открыл тетрадь на странице с городскими ценами.

– Тогда мы платили гвоздём, который стоил резань. Сегодня наш гвоздь в лавке идёт две. Двадцать два гвоздя это сорок четыре резани, а день землекопа стоит двадцать две. Мы платим вдвое.

Хёгни выслушал это молча и до конца.

– Считай.

– Одиннадцать, – сказал Славик.

Тут Хёгни засмеялся, и смеялся он недолго.

– Двадцать.

– Одиннадцать.

– Артём, – сказал Хёгни, повернувшись ко мне. – Одиннадцать это если они у тебя за воротами живут. Они тридцать вёрст шли.

Сошлись на четырнадцати и на кормёжке два раза, и Хёгни взял своё сверху, как берут все рядчики на свете.

Серебро я предложил сам, из вежливости, и предложил зря.

– Марками хочешь?

Хёгни перевёл это своим, и своих оно развеселило. Один сказал коротко, и все двенадцать посмотрели на меня.

– Говорит, марку он в доску не забьёт, – перевёл Стас.

– Гвоздями, – сказал Хёгни. – Они у тебя много дней их в чурки били. Они теперь знают, чего хотят.

Среди двенадцати пришёл Толстый.

Кирку он принёс с собой. Поставил её к стене цеха, к той же стене, откуда забрал её одиннадцать дней назад.

На меня он просто взглянул и ничего не сказал.

Саныч вынес ему кружку.

– Сахара нет, – сказал Саныч.

Толстый выпил и кружку вернул. Про сахар он не спрашивал.

Глину возили тачками от обрыва. Мочили в старой бочке из-под песка, вываливали в канаву и мяли ногами, босиком, по колено. Дворфы делали это молча и быстро, без единого слова между собой.

Тамми вернулся со своей доской и на второй час завёл на ней счёт метрам.

Доску он держит с двенадцатого дня, и слов у него на ней теперь больше сотни. Новых за два дня прибавилось четыре: глина, мять, слой, течь. Последнее он записал с голоса Геры.

Гера полез в канаву на третьей тачке.

Он снял сапоги, закатал штаны до колен и встал месить рядом с двумя дворфами, и первые двадцать минут дело у него шло лучше, чем у них. Потом он начал уставать и начал об этом говорить, а дворфы молчали и топтали, и к вечеру Гера замолчал тоже.

Ночью он не мог согнуть пальцы на ногах и сказал об этом всем.

Первые пятьдесят метров мы сделали за полдня и сделали неправильно.

Саныч дошёл до конца, посмотрел на схватившуюся корку и потыкал её пальцем.

– Сохнет.

– И что?

– Потрескается. Её мокрой держать надо, пока воду не пустим. Сверху травой, дёрном, чем угодно.

Дёрн лежал рядом, снятый артелью пятнадцать дней назад и сложенный в валик, и его вернули обратно, тот же самый, который снимали.

Гера, услышав про дёрн, сказал длинное, и Стас в этот раз не переводил никому.

Работа эта не похожа ни на что из того, что мы делали в долине до сих пор. Тут нечего замерять и нечем ошибиться: глину мочат, мнут и бьют, и вся хитрость в том, чтобы делать это долго и не халтурить на откосах. Двенадцать землекопов прошли эту тысячу квадратов в три слоя, и ко второму вечеру никто уже не разговаривал вовсе. Канава изнутри стала гладкой и тёмной, и рука по ней шла, не цепляясь.

Договаривались на