Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Славик.

– Что?

– Ты это когда посчитал?

– На четвёртый день. Ты тогда мегаватт хотел.

Про мегаватт мне напоминают четвёртую неделю подряд.

Резали в ночь на двадцать седьмое.

Стас выставил лист, поставил ноль по углу и пустил станок. Скоба вышла за две минуты: пластина в ладонь, вырез на сто с четвертью миллиметра, второй вырез на три с половиной, и по краю кружок с чертой поперёк.

Он сделал шесть штук, потому что пока станок стоит под нагрузкой, лишняя минута дешевле второго пуска.

Первую он снял щипцами, обдул и подал мне.

Скоба легла в ладонь тёплая, с окалиной по кромке реза, и я прогнал через длинный вырез пять гвоздей подряд из ящика. Четыре вошли и легли. Пятый не вошёл.

[ image30 ]

– Этот в брак, – сказал Стас.

– Он годный.

– Он длинный на полмиллиметра.

Потом он забрал у меня те четыре и сунул их в короткий вырез, один за другим. Ни один не прошёл.

– И эти годные, – сказал он. – В длинный входит, в короткий нет. Между ними и живёт наш гвоздь.

Я взял из брака огрызок, срубленный коротко ещё на той неделе. Он лёг в короткий вырез целиком и утонул в нём до шляпки.

Я положил его отдельно. И подумал, что с этой минуты у нас появилось то, чего у завода не было ни одного дня: вещь, которая отказывает без человека.

– Расходники, – сказал Славик от щитка.

– Сопло и линза, – отозвался Стас. – Сопло я выточу. Линзу нет.

Оставшиеся двадцать минут Стас дорезал своё.

Светильник он купил в Бочках за сорок гвоздей на девятый день. Разбирал его с тех пор каждый вечер: под лупой, по клеточкам, на четырёх листах. Теперь у него был файл, и он положил рядом камень и пустил гравировку.

Вышло то же, что и в прошлый раз: линия одна по всей длине, и камень мёртвый.

– Опять одна форма, – сказал Стас. – Черту я режу. А что в неё писать, мне никто не сказал. Гришину присказку я уже наизусть знаю, толку с неё ноль.

– А знаки где брать?

– Учить.

– У кого?

Он не ответил, и я не переспросил, потому что ответ на это у нас один и он в тридцати верстах, за клеймом гильдии.

Хёгни пришёл на двадцать седьмой день, к вечеру, и пришёл по тракту с юга, пешком, с ломом за поясом.

У наших ворот стоял тринадцать дней назад, когда уводил артель и сказал, что второй раз ставить слово не придётся.

На двор он вошёл без спроса. Канаву он оглядел от верхнего колышка до поворота. Потом посмотрел на стену цеха, туда, где стояла лишняя кирка и где её больше не было, и только после этого повернулся к нам.

– Толстый приходил.

– Приходил.

– Уголь принёс?

– Принёс.

Хёгни хмыкнул и больше про это не сказал ничего.

Мешок стоял у цеха, готовый со вчера: тысяча гвоздей, горловина завязана, и на завязке бирка с кружком.

Я поставил его на чашку при нём.

Коромысло встало. Он смотрел, как оно встаёт, и смотрел долго, и лом свой вынул из-за пояса и держал в руке, забыв про него.

[ image31 ]

– Ещё раз, – сказал он.

Сняли, положили заново. Встало.

– С другого мешка.

Принесли второй. Встало.

Тогда он взял из мешка два гвоздя наугад, и я подал ему скобу.

Первый вошёл в вырез и лёг. Второй лёг так же.

Он проверил третий, четвёртый и пятый и на пятом положил скобу на ящик.

– Сколько за мешок?

– Тысяча гвоздей. Полторы резани за штуку. Пятнадцать марок.

– Дорого.

– В ряду дороже.

– В ряду тебя нет, – сказал Хёгни, и это была вся его цена за разговор.

– Четырнадцать, – сказал он.

– Пятнадцать.

– Четырнадцать, и я беру два.

Славик за моей спиной перестал писать.

Два мешка это две тысячи гвоздей. Столько у нас и лежало, до последнего гвоздя. Сказать да означало отдать ящик до дна, а следующая тысяча это полтора дня при Гере на плите и при Рустаме на стане.

– Два, – сказал я.

– Ручаться не буду, – сказал он потом, сам, до того как я успел подумать, что надо бы попросить.

– Не прошу.

– Я своим скажу, где лежит. Дальше они сами.

Разница между этими двумя вещами стоит столько же, сколько его слово. Он её видел. Я тоже.

Мешки он унести не мог. До Бочек тридцать вёрст, а в двух без малого пуд. Договорились, что придут телегой.

– Когда?

– Завтра.

– Хёгни.

– Ну.

– Бирку кто даёт?

Хёгни сунул лом обратно за пояс и ответил не сразу.

– Гильдия.

– У гильдии имя есть?

– Есть. Ольгерд Дреск.

Он развернулся и молча вышел в ворота, не оборачиваясь. Имя я слышал второй раз за неделю.

Считали после его ухода, во дворе, на ящике.

Мешок это тысяча гвоздей. Тысяча гвоздей это сто метров тройки с половиной. Сто метров проволоки это день Рустама на стане, при своём угле и при яме, которую надо держать.

– Полтора дня на мешок, – сказал Славик. – И это если Гера не встанет.

– Гера не встанет, – сказал Гера.

– Гера сядет, – сказал Саныч от плитки. – Через неделю сядет, и я его тогда кормить буду с ложки.

Славик перевернул страницу и написал сверху два слова, и больше на странице ничего не было.

– Это что?

– Это кому мы мешаем, – сказал он. – Пока строка одна. Будет больше, буду писать сюда.

Считалось дальше плохо, потому что дальше упиралось в одного человека. Проволоку тянет Рустам. Плиты калит Рустам. Оснастку делает Рустам. Скобу он резал со Стасом, мешки шил он же, и в те же дни должен был поставить вторую гвоздильню на поток.

– Людей надо, – сказал я вслух и сам услышал, как это прозвучало.

За двадцать семь дней мы наняли тридцать два дворфа на земляные работы и ни одного в цех. В цех брать было нечего: станки стояли, солярка кончалась, и учить было некому и некогда.

Вечером сели во дворе, вокруг котелка. Саныч принёс его