Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

____________

Небольшая задержка вышла в честь того, что я был на работе. Но глава вышла! Надеюсь ничего не перепутал и не потерял в повествовании. ЛС всегда открыты!

P.S. сегодня уделю больше времени и постараюсь завтра две главы дать!

Домой мы дошли к темноте двадцать второго, и шестьсот гвоздей Рустам донёс в том же мешке, в котором увёз тысячу двести.

Славик встретил нас у ворот и первым делом взял мешок.

– Семь марок восемьдесят, – сказал я.

– Я слышал. Стас с дороги орал.

Он унёс мешок в цех и там его взвесил на глаз, подержав на вытянутой руке. Весов у нас не было.

Гоша за ночь спихнул камень с насеста.

Нашли его утром под опорой, в траве, целым и горящим, и трава вокруг него на две ладони была сухая и тёплая. Рустам поднял его лопатой, посмотрел и отнёс обратно к цеху.

– Двадцать два метра, – сказал он. – И ничего.

– Камень, – сказал Гера. – Что ему сделается.

Гоша на это смотрел сверху и вида не показывал. К обеду он слез, походил вокруг цеха, нашёл камень на верстаке под навесом и унёс его наверх. Больше в ту неделю не ронял.

Утром двадцать третьего я сел на ящик у цеха и стал думать, кому мы это продадим.

Ряд закрыт. Старшина берёт с клеймом гильдии, гильдии у нас нет и не будет. Лавки нам цену сбили до полрезани.

– Значит, лавки долой, – сказал Гера от пня. – Отвечаю, обойдёмся.

– Кому тогда?

– Тем, кто строит.

Он сказал это между двумя ударами и вернулся к плите. Через полминуты я понял, что он прав.

У коновязи, когда мы стояли с открытым мешком, к нам подошёл один. Он подержал наш знак против солнца, развернул гвоздь шляпкой к глазам и отсчитал вдвое против того, что просил сначала. Объяснять не стал.

Бумага гильдии связывает ряд. Она не связывает того, кто берёт гвоздь себе на стройку, и старшина ему для счёта не нужен вовсе.

– Славик.

– Что?

– Сколько мы у столба стояли?

– Полдня.

– И сколько отдали?

– Четыреста.

– По скольку за раз?

Он полез в тетрадь, потому что считал он и это.

– Десятками. Кто-то двадцать. Один взял вчетверо.

В этом и было дело. Мы продавали по десять штук из мешка, отсчитывая в чужую ладонь. Полдня на четыреста гвоздей это розница столбом. А тот, кто ставит сарай, берёт не десять.

Славик считал у меня за плечом и считал вслух, потому что при цифрах он молчать не умеет.

– Четыреста штук за полдня. Если так торговать каждый день, это двенадцать тысяч в месяц, и это если каждый день стоять у столба в тридцати верстах отсюда.

– А кто будет стоять?

– И я про то.

Трое из шести на плите и на стане, один на кухне, один на счёте. Стоять у столба в Бочках некому, и если бы было кому, то в цеху бы стало на одного меньше.

– Будем продавать мешками, – сказал я.

– Каким весом?

– Пудом. Или полупудом.

Славик подышал на стёкла и протёр их подолом.

– Тём. А чем мерить?

Тут я и вспомнил, чем.

Весы у нас были. Стояли они в проходной, потому что на них принимали металл, и там же стоял стол, лежал журнал. Проходную оборвало по срезу вместе с админкой, котельной и туалетом во дворе.

Асфальт за воротами кончается через два шага, и дальше трава, и по этой же линии у нас кончились весы.

– Нету весов, – сказал Славик.

– Знаю.

– Я их с первого дня в тетрадь не пишу, потому что писать нечего.

Коромысло делали двадцать третьего и двадцать четвёртого, и первый день ушёл целиком в брак.

Взяли обрезок трубы полтора метра, нашли середину рулеткой, приварили петлю. По концам подвесили две чашки из донышек от бочки, вырезанных болгаркой и обваренных по краю, чтобы не резали руки.

Подвесы Гера свил из проволоки, по три на чашку, и свил их разной длины. Первые полчаса ушли на то, чтобы чашки перестали качаться каждая по-своему.

Повесили всё это на кронштейн от кран-балки, потому что выше во дворе ничего нет.

Пустое коромысло встало наискось.

– Перекос, – сказал Гера. – Сейчас подрежем.

Он подрезал длинный конец. Коромысло встало наискось в другую сторону.

Подрезали ещё раз. Стало хуже.

Рустам всё это время стоял и смотрел.

Он знал ответ и ждал, пока спросят. Я это по нему уже читаю, а Гера ещё нет.

На четвёртом заходе он взял ножовку у Геры из рук.

– Середина не там.

– Я мерил рулеткой.

– Ты мерил длину. А висеть должно на весе.

Он объяснил это на пальцах и за полминуты: труба по длине середину имеет одну, по весу другую. Шов, окалина, огрызок с одного конца тяжелее, и подвес ставят туда, где труба лежит на пальце и не валится. Плечи равняют потом.

Нашли эту точку за две минуты, пальцем: труба легла и не свалилась, и Стас отчеркнул место мелом.

Три сантиметра от размеченной середины.

Петлю срезали и приварили заново. Пока Рустам варил, Гера держал трубу на весу и высказывался про то, что полтора часа они мерили не то. Рустам не ответил ни разу.

– Второй раз так не делайте. Сначала на палец, потом рулетка.

Коромысло встало и висело, пока на него не дули.

– Теперь гири, – сказал Стас.

Тут мы и сели.

Гиря это не просто кусок железа. Гиря это кусок железа с понятным весом. Согласия нам взять было неоткуда. Своего пуда на заводе не лежало. Местный лежал в Бочках, в тридцати верстах, у тех, кто нам ничего не взвесит без клейма гильдии.

Гера предложил отлить из чугуна пуд. Вопрос, откуда он возьмёт этот пуд, поставил его в тупик на полминуты, после чего он обиделся и ушёл к плите.

Стас предложил посчитать через объём воды, и на этом мы потеряли ещё час, потому что бочка у нас мятая, а мерной посуды нет.

Я сидел на ящике и злился на себя. Задача была из тех, где ответ уже лежит и просто лежит не в той руке.

Славик отложил карандаш.

– Тём. У нас эталон