Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Он отжёг его в яме, опилил торец в квадрат, разметил чертилкой и сел за надфили, и по тому, как он усаживался, было понятно, что это работа на весь вечер.

Надфили у нас алмазные, коробочка, и держат её отдельно от всего: стоила она когда-то как половина токарки. Взял он два. Трёхгранный на черту, круглый на обод.

– Славик.

– Вижу. Записываю.

– Два надфиля.

– Два надфиля, – повторил Славик. – Тём, их в коробке шесть.

Резал он до обеда.

Обрезок зажат в тисках, торец вверх, над торцом лупа на струбцине, и он ведёт надфилем на себя короткими движениями, сдувает пыль и смотрит. Каждые двадцать минут он отпускал тиски и поворачивал заготовку на четверть: с одной стороны рука тянет сильнее.

Знак выходил зеркальным, потому что бьёшь им в металл и получаешь обратное, и на этом он один раз сбился, вывел черту не с той стороны и молча начал заново на другом конце обрезка.

После обеда пуансон закалили в отработке и отпустили до соломенного. Напильник по нему скользил.

Первый удар мы поставили в четвёртом часу.

Гера сделал гвоздь как обычно, выбил его из гнезда и положил шляпкой вверх на плиту. Пуансон поставил Рустам, придержал двумя пальцами и стукнул ручником.

Гвоздь ушёл из-под пуансона и звякнул о бетон.

Второй раз Гера держал сам, в рукавице. Пуансон встал, удар лёг, и на шляпке не отпечаталось ничего: была вмятина, и внутри вмятины было пусто.

– Слабо.

– Бей сильнее.

Третий Рустам бил в полную силу, и шляпка разошлась звёздочкой на четыре стороны.

Дальше пошло веселее и хуже.

Клали гвоздь на плиту и держали клещами. Ставили в тиски через медные губки. Рустам выточил подставку с лункой, и держала она до девятого гвоздя, а на девятом пуансон соскочил и поставил обод Гере на палец.

Полчаса он потом ходил и показывал этот обод всем.

– У меня теперь клеймо, – объявил он. – Официально.

– Покажи.

– Не покажу. Оно казённое.

Из двадцати гвоздей знак читался на трёх, и читался наполовину: обод выходил, черта пропадала. Шляпка лопалась на каждом втором.

Потом ручник отобрал Гера и сказал, что бьёт вдвое точнее.

Он посадил десять подряд, быстро, в своём темпе. Знак не сел ни на одном. Шляпки лопнули на семи.

– Десять штук, – сказал Славик от ящика.

– Чего десять штук?

– Ты сейчас за минуту положил в брак десять гвоздей. Это пятнадцать резаней. Это мешок крупы с четвертью по городской цене.

Он посмотрел на свои десять. Потом на Славика. Потом отдал ручник обратно.

– Артём.

– Говори.

– Шляпка семь миллиметров. И наклёпанная.

– И что?

– Знак сядет, если бить сильнее, чем она держит. Она не держит.

– Греть?

– Греем – уйдёт наклёп.

– Мягкий, – сказал Гера с отвращением.

Слово это у нас с одиннадцатого дня работает как ругательство.

Придумал опять Гера и опять от усталости.

Он перестал вынимать гвоздь: посадил, ударил шляпку четырьмя по кругу и, не выбивая её из гнезда, сунул сверху пуансон и стукнул ещё раз, по тому же самому месту.

Плита держала стержень в гнезде всей глубиной, и шляпке уходить стало некуда.

Знак сел.

– Стой, – сказал Рустам.

– Чего?

– Ещё раз сделай.

Он сделал ещё раз. Потом ещё. Из десяти знак сел на восьми. Шляпка лопнула одна.

– Отвечаю, я сразу так и хотел.

Рустам ничего не ответил и пошёл точить второй пуансон, потому что первый после шести десятков ударов пошёл забоем по краю.

Гвозди с клеймом разложили на доске. Смотрели все.

Круг с чертой, семь миллиметров, чуть смазанный с одного бока. Свой.

Саныч всё это время сидел у плитки и в разговор не лез. Потом он дошёл до пня, посмотрел на доску и вернулся к чайнику.

– Красиво, – сказал он. – А чьё оно?

– Наше.

– Это я понял. Я спрашиваю, чьё. У кузнеца подсечка, и за подсечкой кузнец. У ваггских молот с чертой, и за молотом Вагга. А за этим кружком кто?

– Завод.

– А завод у них кто?

Ответить я не смог, и Саныч ответа не ждал.

Он отставил кружку и полез за пачкой. Закурил от плитки.

– Петрович. Ты лист Стаса читал?

– Читал.

– Ты его перечитай.

Он поймал меня у ворот, когда стемнело.

Курил он с подветренной стороны. Свет шёл сверху, и мы его не заказывали. В этом свете я в первый раз разглядел, сколько у него в седине стало тёмного.

– Сынок.

– Ну.

– У тебя лицо человека, который завтра поедет извиняться.

– У меня лицо человека, который не спал.

– Одно другому не мешает.

Он затянулся.

– Нас в девяносто шестом не пустили на завод. Свой же, сорок лет ходили. Пришли утром, а на проходной новый и список. Кого в списке нет, тот посторонний.

– И что.

– И стояли до обеда. Сто двадцать рыл у забора, и половина в цеху по тридцать лет.

– А потом?

– А потом вышел начальник цеха и сказал: мужики, идите домой, завтра разберёмся.

– Разобрались?

– На третий день. – Он посмотрел на меня. – Список писал человек, которому наш цех мешал. На проходной стоял сторож, подписывал начальник смены, и оба узнали про список в то же утро, что и мы.

Окурок он вдавил в землю каблуком.

– Ты завтра смотри не туда, где тебе откажут. Там подневольные. Ты смотри, кто им бумагу дал.

– Саныч. Никакой бумаги нет.

– Значит, будет. Двадцать лет пускали, а на двадцать первый спросили. Такое само не заводится.

Ужинали в тот вечер солониной.

Она пришла из города два дня назад и лежала почти нетронутой. Саныч её прятал и выдавал по куску, и резал он так, чтобы каждый видел: всем отрезали одинаково. В этот вечер он выдал всем сразу и порезал толсто.

Свою Гера съел за минуту и потом сидел с закрытыми глазами.

– Я вкус забыл, – сказал он. – Отвечаю. Семь дней одна крупа, я думал, так и надо.

– Так и надо, – сказал Славик.

– Славик, не порти.

Славик подумал и не стал портить.

Лист я перечитал ночью, при лампе, и Стас прочитал его мне вслух ещё два раза.

В ряду спрашивают, чьё