Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Полторы.

– Полрезани.

– На лотке у ворот за них просят две.

– На лотке, – согласился он. – Иди на лоток.

Я оглянулся.

Ондри стоял в трёх шагах, руки за спиной, и смотрел на прилавок. На меня он не посмотрел. Рыжебородому не сказал ничего. Ручательство и торг это две разные вещи, и вторую он на себя не брал.

Во второй цены не назвали вовсе. Хозяин выслушал Гришу, посмотрел мимо меня и занялся своим делом.

В третьей взяли двести штук по полторы. Хозяин при этом оглянулся на дверь, и я вспомнил, где видел это раньше: в лавке с артефактами, когда Стас спросил про сотую долю.

В четвёртой, пятой и шестой нам сказали одно и то же слово, и Стас его не перевёл, потому что перевёл Гриша, и перевёл он мимо вопроса.

– Он говорит, у него уже есть поставщик.

– Один и тот же поставщик у трёх лавок?

– Он говорит, у него уже есть поставщик, – повторил Гриша и посмотрел в сторону.

В седьмой хозяин оказался разговорчивый и спросил у меня совсем другое.

– У вас над долиной что светится?

Гриша перевёл и сделал вид, что его тут нет.

– Камень, – сказал я.

– Большой?

– С ладонь.

Гвоздей он не взял.

Бумагу мне показал старшина, и показал сам, без просьбы.

Мы возвращались вдоль ряда к коновязи, и он вышел из лавки и встал у нас на дороге. В руке у него был сложенный лист.

– Ты подумаешь, что это я. Это не я.

Лист плотный, желтоватый, сложен вчетверо. По нижнему краю печать: оттиск в бурой смоле, круглый, с чем-то мелким внутри.

Я развернул его и посмотрел на буквы, и буквы посмотрели на меня.

[ image29 ]

За двадцать два дня я выучил говорить и не выучил ни одной буквы. Читал старшина. Стас записывал за ним на своём листе, по звукам, и половину переспрашивал.

Смысла в бумаге было на три строки. Товар железного ряда принимается к торгу с клеймом мастера гильдии. Товар с иным клеймом старшина к торгу не допускает и в счёт не берёт. Смотреть за этим старшинам рядов, а спрос будет с них.

– Когда пришла?

– Третьего дня.

Третьего дня это девятнадцатое. Девятнадцатого Стас и Рустам были в городе, и в тот же день в трактире спорили, что у нас горит по ночам.

– А раньше как было?

– Раньше было просто клеймо. Чьё-нибудь. Двадцать лет я брал хороший товар и закрывал глаза, и никто с меня не спрашивал.

– А теперь с тебя спрос.

– Теперь с меня спрос.

Я держал лист, и левая ладонь пошла той же полосой, от мизинца к запястью. Разжал. Разжалась.

– Кто писал?

Он забрал лист, сложил его вчетверо и убрал за отворот.

– Не моё дело. Ты железо привози. Будет клеймо гильдии – возьму всё, что привезёшь, и возьму по полторы. Мне твой гвоздь нужен.

Он пошёл к себе, и на этом разговор кончился.

С руки мы торговали у коновязи, за воротами ряда, до вечера.

Так делает всякий, у кого нет места: стоишь у столба с открытым мешком, и мимо тебя идут.

Взяли по полторы, партиями от десяти, всего четыреста штук. Брал тот, кто строит: плотник с подручными, двое с телегой, дворфийка с хутора, которая пересчитала свои двадцать штук трижды и всё равно ушла довольная.

Один спросил про клеймо сам. Посмотрел на кружок с чертой, поднёс к глазам и взял сорок штук вместо двадцати, и объяснять не стал.

Считал и отдавал Стас. Сварщик стоял рядом и молчал, и из тех, кто обычно подходит к чужим у коновязи, к нам не подошёл ни один.

Шестьсот штук мы увезли обратно.

Считали у коновязи, пока возчик распрягал.

– Шестьсот продали, – сказал Стас. – Двести на ряду, четыреста с руки. Девятьсот резаней.

– Девять марок.

– Минус телега.

– Минус телега, – сказал я.

– Короче, мы за день сделали семь марок восемьдесят и полдня простояли у столба. Типа как бомжи.

– Как чужие, – сказал Рустам.

Стас не ответил. До ворот он шёл молча, а лист свой достал уже за городом.

Пока возчик выводил телегу из проулка, я сел на свой мешок и посидел. Вставать было незачем.

Считать было нечего.

Мы сделали то, за чем шли: привезли товар, который здесь никто не умеет делать, поставили на него свой знак и услышали от того, кто в железе живёт, что товар хороший. И на этом нас остановила бумага в три строки, написанная за триста вёрст отсюда кем-то, кто нашего гвоздя в руках не держал.

Дома этот день назвали бы неудачным выходом. Здесь его надо называть иначе. Дома я знал, у кого просить бумагу и сколько это стоит.

Рядом Стас пересчитывал выручку второй раз, губами, и на сотнях сбивался.

Кузнец всё это время стоял у своего горна, в тридцати шагах, и работал, и за весь день он не подошёл ни разу.

Он догнал нас за воротами, когда мы уже вышли на тракт и возчик развернул порожнюю телегу обратно в город.

– Артём.

Я остановился.

Он встал против меня. В руках ничего, передник снят, и это я отметил раньше всего.

– Ты сегодня стоял в стороне.

– Стоял.

– Почему?

Он посмотрел мимо меня, на тракт, который уходил к холмам и дальше в долину, и ответил не на то.

– Поручился я один раз. Он его принял. Это осталось.

– Ондри.

– Клейма гильдии тебе не дадут. И подсечку мою на твой гвоздь я не поставлю: я ей сорок лет метил своё, и ряд за день прочитает, что я твой работник.

– Я не прошу.

– Знаю.

Он помолчал и сказал то, ради чего шёл.

– Кружок твой хороший. Ты его не бросай.

– Он ничей.

– Он твой, – сказал кузнец. – Ничей он у них в бумаге.

Он постоял ещё и добавил последнее.

– Бумага пришла третьего дня, и до неё двадцать лет её никто не писал. Писал её не наш ряд. Ряду с неё убыток: Головня твой гвоздь взял бы весь.

– Кто?

Слова он на этот раз не подбирал.

– Гильдия артефакторов. Старшина у них один, и сидит он в горе.

– Имя.

–