Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Клеймо я услышал на семнадцатый день от Ондри и с тех пор слышал только его. Чьё стояло в листе первым словом, и три дня я смотрел на него и читал мимо.

Вышли в пять утра двадцать второго, втроём: я, Стас и Рустам.

Гера остался на плите, Славик на счёте, Саныч на всём остальном.

Гоша проснулся, когда мы открывали ворота. Он потянулся и переступил лапами, камень между лап сдвинулся, и пятно на асфальте поехало вместе с ним.

– Уронит, – сказал Стас.

– Не уронит, – сказал Рустам.

Под себя он его и кладёт, и за четыре ночи не спихнул ни разу.

Мешок нёс Рустам. Девять килограммов, и у ворот Гера высказал по этому поводу всё, что думал про нашу телегу.

Тракт в этот раз шёл по холоду.

Трава у обочины стояла в седине с ночи, камень тянул холодом сквозь подошву, и первые пять вёрст мы прошли широко и молча. На шестой версте Стас достал свой лист и пошёл с ним в руках, держа его обеими и на весу.

– Короче, Тём, я тут буквы разложил.

– Глянь под ноги.

– Я гляжу. Я их по звукам разложил, у меня одиннадцать штук сходится.

– Из скольких?

– Хрен знает. Их там штук тридцать.

Сказал он это буднично и пошёл дальше. Я посчитал. Треть азбуки за три недели, и прошёл её один из шестерых, на ходу, между зубилом и гвоздильней.

Гриша нашёл нас сам, у городских ворот, и нашёл раньше, чем мы дошли до стражи.

Гоблин, рыночный провожатый, ростом мне по пояс. Жилетка на нём была та же, и сумок через плечо по-прежнему три. В первый приезд он водил нас за три резани до вечера, четыре дня назад пустил наших на сеновал и нашёл им попутную телегу, и завод он с тех пор считал своей клиентурой.

– Фонарь несли? – спросил он вместо приветствия.

– У Стаса в мешке.

Стас достал фонарь. Гоблин принял его двумя руками, осмотрел со всех сторон и поставил на землю у своей ноги. Остался он очень доволен.

– Телега нужна, – сказал я.

– На день?

– Один.

– Марка двадцать. Дешевле не будет, сегодня возят зерно.

Телегу он привёл через полчаса, с возчиком. Старый дворф в войлочной шапке. За весь день он не сказал нам ни одного слова и один раз кивнул.

Девять килограммов мы положили в середину пустого воза, и так они там и лежали.

Фонарный столб на углу мы прошли в ту минуту, когда старик-гоблин клал на камень ладонь и считал под нос.

Левую ладонь у меня прихватило полосой, от мизинца к запястью, будто затекла под ремнём. Держалось, пока он считал, и отпустило вместе с ним.

Мешок я до этого нёс от поворота сам, и нёс я его левой.

Горн Ондри стоял третий от рынка, как он и говорил.

Хозяин был у себя, в переднике, с подручным на мехах, и нас он увидел раньше, чем мы подошли, и работу при этом не бросил: доделал то, что держал в клещах, сунул в воду и только потом вышел.

– Артём.

– Ондри.

– Привёз?

– Тысяча двести. С клеймом.

Он посмотрел на воз, потом на мешок в середине воза, и про это не сказал ничего.

– Пойдём.

Старшину звали Тург Головня.

Третья лавка от входа, и лавка крупная: полосы, прутки, готовый инструмент, замки на отдельной доске под навесом. Борода рыжая с сединой, подстрижена коротко, по-кузнечному, чтобы не лезла в горн.

Он нас ждал, и ждал он с девятнадцатого.

– Заводские, – сказал он, когда мы подошли. Не вопросом.

Кузнец сказал ему одно предложение. Из всего предложения я разобрал два слова, и одним из них было моё имя.

Старшина выслушал и перешёл на имперскую речь. Говорил он чисто, лучше рядчика.

– Ондри за тебя поручился.

– Поручился.

– Он поручается один раз. Ты это знаешь?

– Знаю.

– Я спрашивал, сколько привезёшь и когда. Привёз?

– Тысяча двести.

– Показывай.

Рустам развязал мешок и высыпал на прилавок горсть.

Он зачерпнул сверху не глядя и уронил обратно на доску с полуметра, и гвозди посыпались, и звук у них пошёл один, без единой отдельной ноты.

Он сделал так второй раз и послушал.

Потом взял два наугад, приложил шляпка к шляпке и посмотрел на просвет.

– Одинаковые.

– Одинаковые.

– Хороший товар, – сказал он. – Такого в ряду нет.

[ image28 ]

Потом он повернул гвоздь шляпкой к себе.

– Клеймо.

– Есть, – сказал я и показал.

Он смотрел долго. Поднёс к глазам. Потрогал ногтем.

– Ровно легло. – Он положил гвоздь на доску. – Чьё?

– Завода.

– Это я вижу. Чьё?

Я сказал то, что приготовил ночью, и оно рассыпалось на первом же слове.

– Моё. Я за него отвечаю.

– Ты кто? – спросил Тург Головня, и спросил он без насмешки. – Мастер какой гильдии? Клеймо это не картинка. Клеймо это тот, с кого спросят, когда гвоздь погнётся в чужой стене.

– Спросят с меня.

– Где тебя искать?

– В Ржавом Доле.

– Я знаю, где Ржавый Дол, – сказал он. – А ряд не знает. Ряду нужен тот, кого он может достать через гильдию, потому что гильдию достать можно, а долину нельзя.

Он посмотрел за моё плечо, на Ондри.

– Подсечка, – сказал он. – Сорок лет. Три раза ему возвращали брак, и три раза он менял из своего кармана, и на четвёртый уже никто не проверял. Вот что такое клеймо.

Стас вытащил из кармана лист и развернул.

Старшина взял, посмотрел на свои же слова, срисованные по буквам чужой рукой, и хмыкнул.

– Ровно так и спросил. Чьё.

– Я услышал: клеймо, – сказал я.

– Это я понял ещё вчера, – сказал он. – Когда ты приехал с возом.

Дальше был ряд.

Мы прошли его весь, все восемь лавок, с возом впереди и с кузнецом в трёх шагах позади, и к четвёртой лавке я уже знал, чем всё кончится, и дошёл до восьмой только потому, что уйти с половины ряда означало бы показать это всем, кто смотрел.

В первой рыжебородый, который в прошлый приезд просил за полосу вдвое, посмотрел на гвозди и