Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Он полез в карман, достал сложенный лист и прочитал по бумажке, по буквам, которые сам же и срисовал.

– В ряду спрашивают, чьё клеймо.

____________

Нравится ли вам такое повествование? Я все еще считаю его довольно размеренным (надеюсь не перебор). Буду рад вашим комментариям!

Лист Стаса лежал на верстаке третьи сутки, и прочесть его не мог никто.

Он принёс его из города девятнадцатого вечером, сложенный вчетверо, и слова старшины стояли на нём срисованные по буквам, по одной, с чужого голоса. Читать эти буквы Стас выучился по звукам, половину путал и смысл вытащил с третьего захода, и смысл был короткий.

В ряду спрашивают, чьё клеймо.

– Ты уверен, что чьё?

– Я уверен, что так стояло, – сказал Стас. – Он два раза повторил, я и срисовал.

Дальше мы делали то, что сказал Ондри на семнадцатый день, и делали, не переспрашивая.

Проволока пошла на своём угле в ночь на двадцатый.

Тянули из круга. Десятка лежит в бункере бухтами с первого дня, восемьсот килограммов, и до сих пор её не трогали, потому что греть было нечем. Теперь уголь был свой. Десять метров восьмёрки Славик убрал отдельно и трогать не дал.

Уголь горел иначе. Покупной из бункера брался тяжело и долго держал жар, а этот схватывался с полуоборота вентиля и садился быстрее, и первые два отжига Рустам простоял над ямой не отходя, подбирая поддув заново.

– Злее, – сказал он.

– Хуже?

– Быстрее. Прозевал – пережёг.

Пережёг он один пруток из девяти и больше не прозевал ни одного.

Работали в две руки. Он вёл лебёдку и слушал, я чистил пруток перегибами и мазал перед входом мылом с известью. На четвёртом проходе шипение поднялось на полтона, и стан он остановил молча. Второй раз он тоже ничего не сказал. На третий я взял кисть в обе руки и стал класть смазку в два слоя.

К полудню на верстаке было сто десять метров тройки с половиной. Бухта стояла колесом и в ящик не ложилась.

Гера сидел на пне с шести утра. Встал он раньше меня.

Он работал на дедовой плите, подавал ему Стас, и подача у них к третьему дню шла без единого слова. Гильза, пруток, удар, звяк. Гильза, пруток, удар.

Вторая плита стояла на втором пне и молчала. Бить по ней было некому.

– Саныча посади, – сказал Славик.

– У него руки...

Руки у него как лопаты, в гнездо гвоздильни они не лезут вовсе, и пробовали мы это на четырнадцатый день, полчаса, и больше не пробовали.

– Я просто отмечаю. Плита стоит.

– Славик.

– Что?

– Сколько.

Он раскрыл тетрадь и повёл по строке пальцем.

– На вечер девятнадцатого было сто один. Сегодня до обеда триста. Брака каждый седьмой, счёт не меняется.

– К завтрашнему вечеру?

– Тысяча двести. Если он не сдохнет и если проволоки хватит.

– Хватит, – сказал Рустам от ямы.

Тысяча двести гвоздей.

Я постоял над ящиком. Слой в три пальца, серый и матовый, с мелким заусенцем, который Гера снимал не всегда.

– Тём, – сказал Гера, не отрываясь от плиты. – А это вообще много или мало?

– В чём?

– Ну в деньгах. Мы их везём, а я не понимаю, мы богатые едем или смешные.

Спросил он это в голос и при всех.

– Славик.

– Полторы резани за штуку, – сказал он. – Не две. Две просит лавочник, когда продаёт. У чужого он берёт по полторы, и то за партию и без торга.

– Это сколько всего?

– Тысяча восемьсот резаней. Восемнадцать марок.

Гера перестал бить.

– Восемнадцать марок это чего?

– Это корова с довеском. Это уголь на зиму, если брать у горы и везти самим. Это четыре месяца твоей еды.

– Отвечаю, я думал, больше.

– Я говорил, что ты думал больше.

Гера вернулся к плите, и по спине было видно, что ответом он недоволен и спорить не станет.

Телегу я считал вечером и считал неправильно с первой минуты.

Возчик с телегой стоит марку двадцать в день, и цену эту назвал Гриша на девятый день. Считал я телегу на два дня, потому что в уме вёз её от наших ворот. Телеги у наших ворот нет и не было ни одного дня.

Славик подошёл, постоял над плечом и спросил одно.

– Тём. А сколько оно весит?

– Что весит?

– Тысяча двести гвоздей.

Я открыл рот и закрыл.

Гвоздь в сто миллиметров идёт граммов на семь с половиной. Тысяча двести гвоздей это девять килограммов. Это мешок крупы, который Рустам донёс из Бочек на спине и не заметил.

– Славик.

– Ну?

– Я дурак.

– Ты начальник, – сказал Славик. – И ты полдня искал, на чём срезать в перевозке девяти килограммов.

Он сел на ящик, стянул очки и подышал на них.

– А телега всё равно нужна. Просто не за этим.

Ондри сказал это три дня назад и прямым текстом, а я услышал половину. Чужой стоит у коновязи с открытым мешком, а с воза берут только того, за кого поручились.

Воз это место. Марка двадцать в день это плата за право стоять внутри ряда, и стоила бы она столько же, если бы мы приехали порожняком.

– Берём телегу.

– На сколько дней?

– Один.

Он записал и ничего не сказал.

Клеймо делали двадцать первого, и делали его весь день.

Начали с того, что решали, что на нём будет.

– Дракон, – сказал Гера сразу. – Зуб даю, дракон.

– Ты его нарисуешь?

– Рустам нарисует.

Рустам поднял на него глаза и опустил обратно.

Стас предложил местную букву, ту, с которой по-людски начинается слово завод. На этом мы встали на четверть часа, потому что читать не умел ни один из нас. Стас срисовывал буквы по форме и в звуках их путал.

– Короче, я могу спросить у Тамми.

– Тамми ушёл с артелью.

– Ну значит у Гриши.

– Гриша в городе. Клеймо нужно раньше.

Решили простое. Круг и в круге черта поперёк: круг режется и бьётся, а черта видна на семи миллиметрах.

Пуансон взялся делать Рустам,