Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Сверху пошёл дёрн, который я резал лопатой за забором и носил пластами, и клали мы его травой вниз, а потом землю, и по краям дед оставил шесть отдушин.

Разожгли изнутри, через трубу из свёрнутого куска кровельного железа.

Дым пошёл белый, густой и вонючий, лёг по двору, и полчаса мы ходили в нём и кашляли. Гера объявил, что теперь понимает, за что того мужика в деревне не любили.

К ночи белый дым сменился сизым, и Саныч сказал, что теперь надо только смотреть.

Ночь во дворе была светлая, и свет шёл сверху, с опоры, где камень лежал у дракона между лап и горел белым, без мерцания, и от него на асфальт падало пятно шагов в десять. В этом пятне читались буквы на боку ящика и щербина на бетоне у ворот.

Фонарь мы в ту ночь не зажигали. Ни один.

[ image27 ]

Кузнец лёг на своей телеге, от бытовки он отказался ещё засветло. Лежал он на спине, закинув руки за голову, и смотрел вверх. Опора с камнем стояла у него за спиной, и головы он не повернул.

– Тём, – сказал Славик, когда мы садились. – Я посчитал.

– Что?

– Сколько мы жжём фонаря за ночь. Два фонаря по три часа – это два литра в неделю. С неделю назад было бы смешно. А сегодня несмешно, потому что в початой бочке у нас на полтора пальца.

– И?

– И мы вторую ночь сидим при чужом свете и ничего за него не платим.

Гера поднял голову и посмотрел вверх.

– Он не чужой. Он наш. Мы его сделали.

– Он на драконе, – сказал Славик.

– Всё равно наш.

Через час у ямы пошёл прогар.

Земля в одном месте просела, и оттуда встал огонь в ладонь. Внутри у нас пошло горение, а требовалось тление. Дед подбил его лопатой, присыпал землёй и притоптал.

Скоро прогар пошёл в другом месте. Потом в третьем.

В полночь я отправил Стаса с Рустамом спать: им утром выходить. К двум часам мы бегали вокруг ямы втроём, а дед сидел и говорил, куда бить.

– Тём, – сказал Гера, притаптывая землю сапогом. – А если ей воздуха дать? Она бы дожгла и всё.

– Ей не надо дожигать.

– Так она сама лезет.

– Гера, ей не надо.

– Я к тому, что мы её душим, а она не хочет.

Дед на это сказал одно слово, и Гера отошёл.

К четырём утра прогары кончились сами, и мы решили, что победили.

Лёг я перед светом и проснулся оттого, что кто-то стоял надо мной.

Вскрывали в семь.

Разгребли землю. Сняли дёрн. Видно стало всё сразу. Сверху шла зола, серая и лёгкая. Под ней была та же зола. В золе лежали головешки, обгорелые снаружи и чёрные с одного бока.

Угля не было.

Точнее, он был: мешка на треть, из середины, крупными кусками, звонкими и лёгкими. Остальное сгорело в ничто. Я стоял над ямой, смотрел на эту треть мешка и считал, сколько дров мы в неё положили.

– Мы туда куб положили, – сказал Гера. – Целый куб.

– Положили, – подтвердил Саныч.

– И вот столько?

– И вот столько.

Славик присел, зачерпнул золу ладонью и растёр в пальцах.

– Сгорело, – сказал Саныч. – Кислород к нему шёл всю ночь. Мы ему сами шесть дырок сделали и всю ночь стояли и смотрели, как в них тянет.

– Шесть отдушин ты и велел, – сказал я.

– Велел. Шесть на маленькую. А мы яму раздали в полтора шага и накрыли землёй в ладонь. Земли надо было втрое.

Я сел на край ямы и сказал вслух то, что думал с вечера.

– Это мой просчёт. Я неделю считал волоки, отжиги и часы Рустама, и ни разу не посчитал, чем я всё это буду греть. Уголь у меня в голове был всегда, потому что он был в бункере.

Уехал он в то же утро, пока мы разгребали золу.

Бухту мы догрузили ему вдвоём со Славиком.

Тридцать метров легли в телегу за две минуты, и Славик отмерил их третий раз, теперь уже при госте. Кузнец дождался конца, посмотрел на мел на асфальте и только тогда положил сверху мешковину.

Инструмент он уложил в ящик сам, по одному, и гильзы, которые Рустам нарезал ему вечером, сунул в карман передника отдельно.

– Ондри.

– Ну.

– Уголь ты где берёшь?

– У горы. Три резани пуд.

– А в Бочках двенадцать.

– В Бочках двенадцать, – согласился он. – Дорога.

Он разобрал вожжи и остановился. Смотрел он на разрытую яму, из которой мы час назад выгребли золу и треть мешка угля.

– Жечь будете?

– Будем.

– Земли клади больше, чем думаешь. И не спи.

Телега развернулась во дворе и ушла на юг по тракту.

Стаса и Рустама я отправил в город следом.

Считали у ворот, в три голоса.

– Крупы нет совсем, – сказал Славик. – Солонины нет с двенадцатого дня. Мыла три куска. Соль есть, и это единственное, что у нас есть.

– Сколько берём?

– Мешок крупы двенадцать резаней. Считай.

– По две за гвоздь выходит шесть.

– По две за гвоздь его продаёт лавочник, – сказал Славик. – А берёт он у чужого по полторы, и то если чужой отдаёт разом и не торгуется. Нам мешок встанет в восемь.

Старик с бельмом на выходе из города просил за наш гвоздь две и отдавал по полторы, если брать все двенадцать. Разницей между этими двумя ценами лавка и живёт.

– Бери на неделю.

– На неделю это четыре мешка, солонина пудом и соль. Шестьдесят гвоздей на еду. С дорогой и мелочью семьдесят, если не переплатим.

– Отдай восемьдесят.

– Восемьдесят, – повторил Славик и посмотрел на меня поверх очков. – Тём, у нас в ящике сто семьдесят один.

– Знаю.

– Я просто говорю вслух.

Он отсчитал восемьдесят, свернул в тряпицу и затянул узел. Узел отдал Рустаму. Стас на это даже не обиделся.

– Уголь? – спросил Рустам.