Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Достанешь?

– Нет. Он проснётся.

– А если ночью?

– Ночью он и не спит толком. – Рустам помолчал. – Артём Сергеевич, туда лезть не надо. Там двадцать два метра и дракон.

Стас выскочил босиком, встал рядом и задрал голову, и стоял так, ничего не говоря, секунд тридцать.

– Тём. Оно не гаснет.

– Вижу.

– Оно и не загоралось при нас.

– Тоже вижу.

– Нет, ты слушай. У них гаснет. У хозяина в лавке гасло, и он сказал: держал бы сотую – не гасло бы. Мы держим не сотую. Мы держим ту же самую на всей длине.

– Тём, а он его не сожрёт? – спросил Гера.

– Он железо не ест.

– Нержавейку он тоже не ест. Таскает же.

Возразить было нечего.

Славик пришёл последним, в накинутой телогрейке, посмотрел вверх и очки протирать не стал.

Потом он повернулся и посмотрел на тракт.

Тракт с нашего двора идёт от северных холмов до южных, просматривается в обе стороны вёрст на пять, и по нему ходят каждый день. Обозы, гонцы, дозор с заставы, кто угодно.

Опора стоит выше всего, что есть в долине, и видно её оттуда так же, как нам оттуда видно причальную башню на горизонте.

Пятнадцать дней мы держали при себе всё: линию на светильнике, черту на плите, срез на мосту. Стас понял с первого раза, и держал, и я ему верил.

А в шестом часу утра над долиной зажёгся белый огонь, и держать его при себе было уже нельзя.

Стоять мы там остались до света, вшестером, задрав головы, и Гоша камень не отдал.

– Тёма, его с тракта видно.

________________

Слегка короткая получилась глава, но не менее интересная! А так же она показывает, что наши герои уже начали понимать законы этого мира.

Восьмёрку Славик мерил с рассвета, он раскатал по двору вдоль забора, отметил мелом на асфальте и смотал обратно.

– Сорок, – сказал он. – Тридцать отдаём, десять наших.

– Десять на что?

– На то, что ты придумаешь. Придумывать я не нанимался.

Он поставил бухту у ворот, на два чурбака, чтобы не хватала росу, и сел рядом с тетрадью.

Утро было холодное, над рекой стоял туман полосой, трава во дворе побелела у забора, и из-под ворот тянуло сыростью. Первый заморозок нас ещё не тронул. Ждать его оставалось недолго, и на кухне мы про это говорили со вчерашнего дня.

Каша сварилась почти из последнего, что у нас было.

– Сколько там? – спросил я.

– На донышке, сынок. На один черпак каждому и на добавку Гере, потому что иначе он будет ходить и смотреть.

– Я не буду смотреть, – сказал Гера от пня.

– Ты уже смотришь.

Гера сидел на пне с рассвета, хотя сажать в гнездо было нечего. Последние двадцать метров он доел вчера до куска. Теперь на пне у него лежали молоток и гильза.

Ящик стоял тут же. На дне лежали наши гвозди, серые и матовые, слоем в два пальца, и это было всё, что завод имел.

Телега показалась на тракте после семи.

Шла она от Бочек, одна лошадь и один возчик. Я узнал обоих раньше, чем разглядел лицо: мохноногая, низкая, идёт одним шагом, а на облучке сидят боком и держат вожжи в одной руке.

– Ондри, – сказал Славик и закрыл тетрадь. – Тём, он на день раньше.

– На семнадцатый и договаривались.

– Я про то, что он выехал затемно. Из Бочек полдня.

Ехал он по тракту, стало быть, в темноте, а над долиной в это время горел белый свет на нашей опоре, и видно его оттуда за версту, а с подъёма и дальше.

Я стоял у ворот и ждал, когда он спросит.

Кузнец завёл лошадь во двор, слез, обошёл телегу и потрогал заднее колесо, будто проверял, доехало ли оно. Потом выпрямился и кивнул мне.

– Артём.

– Ондри.

– Шесть дней, – сказал он. – Как говорил.

– Тридцать метров у ворот. Смотри.

Он подошёл к бухте, присел и отогнул с неё конец, согнул его вдвое, разогнул обратно и посмотрел на сгиб на просвет. Трещины на сгибе не было.

– Восьмёрка.

– Восемь и восемь.

– Годится.

На опору он не посмотрел ни разу.

Я не вытерпел и посмотрел сам, чтобы проверить, видно ли её со двора. Видно было отлично. Наверху, на швеллере, лежал дракон тёмной кучей, и между лап у него горело белое пятно. При утреннем свете оно побледнело и всё равно читалось со двора.

Кузнец в это время развязывал мешковину на телеге.

Под мешковиной лежали две вещи, и обе он снял сам, никому не дав взяться.

Первой пошла гвоздильня. Она была меньше дедовой, короче на ладонь, и по краю у неё шли три гнезда вместо четырёх, все мелкие. Проушина под рукоять была сбита набок, и её когда-то правили.

– Отцовская, – сказал Ондри и поставил её на плиту.

– Сколько ей?

– Меньше. Отец ковал под гвоздь дверной, коротким. Гнёзда битые.

Рустам подошёл, взял её в руки, повернул к свету и посмотрел на гнёзда с изнанки. Потом положил на верстак и ничего не сказал, и это означало, что плита хорошая.

Второй он снял с телеги полосу.

Кричное железо оказалось не тем, что я себе рисовал. Полоса была тёмная, шершавая, с волной по всей длине и с раковинами по кромке. Тяжёлая. Я взял её у него из рук и чуть не уронил концом на ногу.

– Два пуда, – сказал Ондри. – Две полосы.

Левую кисть от этой полосы стянуло до костяшек и отпустило раньше, чем я успел перехватить. Бухту я до этого таскал сам и таскал левой, и списывать было на что.

– Оно чистое?

Кузнец пожал плечами.

– Оно кричное. Внутри шлак. Будешь ковать – выйдет наружу, будешь тянуть – порвёт.

Славик записал это в тетрадь дословно, я видел, как он вёл карандашом.

– А зачем оно нам тогда? – спросил Гера.

– Затем, что из него плиты, – сказал я. – Не проволока.

Инструмент его мы правили до обеда. Он привёз всё, что у него было плохого. Двое клещей с разбитыми губками. Зубило с растрёпанной головкой, молоток с треснувшим глазом, подсечку со