Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

– Тём. Я дочистил.

Я подошёл и встал у него за плечом.

Плита лежала обратной стороной вверх, чёрная, как была. Чистым на ней был угол ладони в две, и уголь с него сошёл до серого металла, и по этому серому шла черта.

Раньше её было видно на четверть. Теперь она шла через весь очищенный угол и уходила дальше, под окалину.

– Чем чистил?

– Содой. И тряпкой. Железо не трогал, Тём, вот честное слово.

Он показал банку. Соды в ней осталось на дне, и сода эта была из бытовки, из общей, которой моют посуду.

– Саныч знает?

– Саныч спал.

– Сколько времени?

– Три часа.

Я взял лупу и посмотрел сам.

Черта шла в одну ширину и в одну глубину. Ни заусенца на повороте, ни ступеньки, и сам поворот лёг плавно, без рывка. Я не нашёл ни одного места, где рука дрогнула бы и линия была кривой. Дальше пошёл по черте от края и до края, медленно, и на середине остановился.

Там, где она поворачивает, на внутренней стороне дуги, лежала тень. Не выщербина и не скол: борозда в этом месте была чуть шире, и шире она была на одну и ту же величину по всему повороту.

То есть даже поворот у неё был посчитан.

Я сел на табурет и стал думать, во что упираюсь.

Плите сто девяносто лет, и это не байка кузнеца: он назвал три поколения поимённо.

Плите сто девяносто лет. Дед Ондри ковал, отец бил, сам Ондри бил, и гнёзда у неё до сих пор держат размер. Ни одно за сто девяносто лет не разбили. Наша своя, из круга сорок, продержалась тридцать гвоздей. Вторая, калёная, стоит третий день и уже хуже дедовой на удар.

Дед ковал её из того, что было. Так сказал Ондри.

– Стас, ты когда её первый раз с лупой смотрел, ты что искал?

– Клеймо. – Он пожал плечами. – У нас на всём клеймо. Я думал, у них тоже.

Клейма на ней не было. Ни с одной стороны.

Клейма не было и на гвоздильне, которую Рустам выточил сам.

– Стас.

Он поднял голову от плиты.

– Давай дальше.

Он посмотрел на меня и открыл рот.

– Ты же сказал не чистить.

– Сказал. Но теперь чисти.

Стас не стал уточнять, почему я передумал.

Передумал я нехорошо. Вчера я запретил ему трогать плиту, потому что не знал, что с ней делать. Сегодня разрешил по той же причине.

Дал он мне тряпку и чистили мы до четырёх утра. Он содой и тряпкой, я мягкой щёткой из инструменталки, и на два раза промывали водой, чтобы не осталось налёта.

Сода брала плохо. Окалина на ней сидела двухвековая, спечённая с копотью, и снималась пластами, и под каждым пластом надо было останавливаться и смотреть, не пошла ли щётка по металлу.

Один раз я всё-таки задел, и на серёдке осталась светлая царапина в палец, моя.

Стас посмотрел на неё и ничего не сказал.

К четырём плита была чистая с обратной стороны целиком.

Черта шла по всему обороту, у самого края, и замыкалась сама на себя. Внутри неё не было ничего. Ни знаков, ни точек, ни второй линии, ни следа от них.

А в одном месте, у нижнего края, черта обрывалась.

Обрывалась она посреди хода. Там кончалась плита.

Мы просидели над этим ещё полчаса, поворачивая её и так и этак, и говорить начали только к концу.

– Тём, я правильно понял?

– Скорее всего – да.

– Черта идёт по кругу. Замкнутая. А в одном месте упирается в край и обрывается. – Стас провёл пальцем в воздухе. – То есть край тут появился позже черты.

– Да.

– То есть плиту отрубили от чего-то.

– Походу.

– От чего?

Отвечать было нечего.

Плиту мы вернули на верстак чертой вниз и накрыли ветошью.

Утром, когда я проснулся Гера уже стучал.

Стучал он один: Рустам с рассвета сидел на второй плите, и оба пня были заняты, и звук с них шёл в два такта, сбиваясь и сходясь обратно.

На двух пнях они с Рустамом доедали работой то, что осталось от проволоки.

– Сколько вышло?

– Меньше двух сотен за утро, – сказал Славик от ящика. – Брака каждый седьмой, как всю неделю. И это всё. Вчера вечером тут был ноль.

– А проволоки?

– Нет её.

Сказал он это без выражения и третий раз за утро.

– Она не кончилась, – сказал Гера от пня, не переставая стучать.

– Славик говорит, кончилась.

– Славик смотрит в ящик, а я держу в руке. У меня двадцать метров тройки с половиной. Пока я стучу, она есть.

Потом подвинул ко мне ящик, чтобы я посмотрел сам. Гвозди лежали серые, матовые, с заусенцем по краю, и слой их на дне был в два пальца.

Этот ящик пятнадцать дней назад мы с Герой поднимали вдвоём.

Дальше по тетради шло остальное, и читал он это вслух, потому что показывать мне тетрадь смысла не было: почерк у него такой, что я разбираю через слово.

Крупы на два дня. Дрова есть, уголь кончился весь. Мыла три куска, и одно Саныч бережёт на посуду.

– Ондри послезавтра, – сказал я.

– Ондри привезёт железо, – сказал Славик. – Железо не едят.

– Два пуда кричного.

– Тридцать два килограмма, – перевёл он. – Тём, это хорошая сделка и плохой обед.

Он поправил дужку и закрыл тетрадь.

– Я говорил в понедельник, – добавил он. – Что мешок надо брать, пока Хёгни ходит. Ты сказал, дорого.

Я постоял, посчитал сам и получил то же, что он. Гвоздей в ящике на месяц еды, и лежат они в тридцати верстах от еды.

Идти туда полдня и полдня обратно.

Гера, услышав про город, немедленно пошёл в бытовку переодеваться и вышел уже в чистой футболке, хотя выход был послезавтра.

– Отвечаю, я иду.

– Ты не идёшь.

– Почему это?

– Потому что ты сидишь на гвоздильне.

– Так гвоздей нет!

– Послезавтра Ондри привезёт железо, и будут.

– Славик.

Он