Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?! - Monsieur Ilya

Тридцать две секунды у плиты, и плита теперь не стояла. Из шестидесяти минут она была занята пятьюдесятью двумя.

– Девяносто в час, – сказал Славик.

– Против двадцати двух.

– Людей на этом стоит трое, Тём. И Рустам не на стане.

К пяти Гера перестал ронять шайбу.

Он не стал бить ни сильнее, ни быстрее, он просто перестал делать лишнее, и рука у него пошла туда, куда надо, сама, без остановки между ударами.

Я стоял и смотрел, как это выглядит со стороны, и понимал, что вижу то же самое, что видел у Ондри у столба на девятый день. Только Ондри к этому шёл сорок тысяч гвоздей, а Гера пятьсот.

Устали они к семи.

Темп упал до восьмидесяти, потом до семидесяти. На семидесяти Гера начал промахиваться, и его без разговоров пересадили на острия, а на пень сел Рустам.

Через полчаса они поменялись обратно, сами, не спросив.

Ужинали стоя у пня, потому что садиться никто не захотел.

Считали при фонаре.

– Заходов пятьсот семнадцать. Годных четыреста сорок три.

– Брака?

– Семьдесят четыре. Каждый седьмой, как вчера. Я говорил: брак у нас не от плиты. Брак у нас от того, что человек к вечеру устаёт.

– Завтра будет больше.

– Завтра будет мало, – сказал Славик. – Плита одна.

Вторую плиту начали в тот же вечер. Спать Рустам всё равно не собирался.

Взял он обрезок круга сорок, от которого пилил первую, разбившуюся за тридцать гвоздей.

– Та была сырая. Я её даже не грел.

Просверлил и раззенковал два гнезда за час. Потом грел в яме, долго, поворачивая, и вынул, когда пошла светлым.

Сунул в воду.

Тут она его и подвела. Треснула с коротким сухим щелчком, трещина прошла через оба гнезда наискось.

– Резко, – сказал он и полез за вторым обрезком.

Вторую он калил в отработке, которую Славик держал в бочке с первого дня и за которую дважды получал.

Эта не треснула, и в тишине это было слышно даже лучше, чем щелчок.

Дальше он её отпускал: грел на малом огне до соломенного и остужал на воздухе.

Проверял напильником. Напильник по ней скользил.

– Держит, Артём Сергеевич.

Был час ночи, и во дворе, кроме нас, никого.

– Рустам. Первая же тоже из сорокового круга была.

– Из него.

– И ты её не калил.

– Не калил, – согласился он. – Я про неё вообще не думал. Просверлил и поставил.

Он собрал инструмент и ушёл спать.

Я постоял у ямы, глядя, как в ней садится уголь.

За одиннадцать дней мы дважды сделали одну вещь из одного куска железа. Первый раз она развалилась, второй держит. Железо то же самое. Это было странно.

Хёгни вернулся к полудню, как и обещал.

Утро четырнадцатого мы отработали на двух плитах.

Вторая встала на второй пень, который Гера вкопал ещё в темноте, и били по ней двое по очереди, меняясь каждый час, потому что рука встаёт у обоих одинаково.

Своя плита оказалась хуже дедовой. Гнёзда у неё грубее, шляпка ложится с пятого удара вместо четвёртого, и заусенец с неё идёт злее.

– Сколько она проживёт? – спросил я.

– Да хрен его знает, – сказал Рустам. – Дедова стоит сто девяносто лет. Про эту скажу через неделю.

Заготовки между двумя пнями таскал Стас и успевал на обе, и к десяти лицо у него было как у человека, которому не дают доделать что-то другое.

До полудня мы взяли ещё триста тридцать гвоздей, и брака в них было пятьдесят.

Артель добила последние метры к одиннадцати.

Я прошёл всю трассу с рейкой в третий раз, от порога до нижнего конца, и принимал долго: торопиться теперь было незачем. Шнур, рейка, два шага, просвет.

Принял всё, до метра, и на нижнем конце постоял лишнюю минуту, потому что дальше принимать было нечего.

Дворфы стояли на бровке и смотрели, как я иду, и никто не сказал ни слова, пока я не дошёл до конца и не махнул рукой.

Тогда они воткнули лопаты и пошли к костру собираться.

Собирались они быстро. Палатки легли за десять минут, костёр залили из ведра и разворошили лопатой, и через полчаса на склоне осталось только тёмное пятно от кострища и четыре примятых прямоугольника.

Толстый обошёл свой участок пешком, от края до края, и на середине остановился и потыкал стенку черенком. Стенка стояла.

Тот молодой, у которого борода шла пухом, подобрал с отвала оброненный кем-то клин и понёс его старшему.

Я стоял на бровке и считал, сколько раз за тринадцать дней я прошёл эту трассу с рейкой. Выходило одиннадцать.

Хёгни пришёл по тракту пешком, в пыли, и первым делом посмотрел на трассу.

– Принял?

– Всё. Двести пятьдесят.

– Считай.

Считали у ворот, при всех. Тетрадь легла на ящик, и число он назвал вслух, потому что прятать его смысла не имело.

– Семьсот семьдесят девять.

– А должен?

– Тысяча девятьсот сорок.

Хёгни не изменился в лице. Двадцать лет ставить артели на работу и не уметь считать нельзя, и цифру он сложил раньше Славика.

За его спиной стояли тридцать два дворфа с лопатами и мешками. Уходить им было пока некуда.

– Чем добираешь?

– Проволокой.

Бухту я принёс сам и положил на ящик.

Хёгни взял её за виток и пустил по нему большой палец, длинно, в две ладони. Тем же движением, что Ондри несколько дней назад, и искал он то же самое.

– Сколько тут?

– Сто сорок метров. Метр – это десять гвоздей.

– Гвоздей тут нет.

– Нет.

– В ней работа не сделана.

– Не сделана.

Дворфы за его спиной смотрели мимо бухты, прямо на меня. Имперской речи не знал ни один, и весь разговор доходил до них по лицам и по тому, куда кладут руки.

– Сто двадцать метров, мы в расчёте.

– Согласен.

Сто двадцать метров – это тысяча двести гвоздей заготовкой за тысячу сто шестьдесят один долга. Работу мы дарили и сверху отдавали тридцать девять штук.

Цену назвал он, и поправлять её я не стал.

Славик закрыл тетрадь и пошёл за мерной рейкой, не дожидаясь, пока я скажу отмерять.

Отмерял проволоку Славик сам, шагами по двору, и пересчитал дважды.

Мерил он от ворот до угла цеха и